Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович
После Кампо-Гранде на полях сражений наступило некоторое затишье. Боливийцы сдаваться не собирались, да и кто бы им позволил? Не зря же руководство "Стандард Ойл" пролоббировало интересы компании даже в окружении президента Франклина Делано Рузвельта, чтобы Соединённые Штаты оказывали Боливии дипломатическую поддержку. Парагвайцы тоже, понимая, что стоит на кону в этой войне, наращивали мощь армии. Количество мобилизованных уже перевалило за сто тысяч, сильно превысив обозначенный Касьяновым предел.
В конце сентября взвод Роберто Фернандеса отрабатывал действия в обороне. Алёшино отделение вместе с другими зарывалось в землю, оборудуя окопы и траншеи полного профиля. Со стороны казарм показался одинокий всадник. Алёше некогда было рассматривать, кто это, но когда тот подскакал поближе, Роберто, который и сам копал окоп неподалёку, сказал:
— Алёша, командир батальона. Тебя, наверное, ищет.
Гусятников поискал глазами командира роты, но не нашёл его. К нему подбежал Роберто, ловко выскочивший из полувырытого окопа:
— Господин майор, взвод занимается инженерной подготовкой.
— Где командир роты? — недовольно перебил его Гусятников.
— Ушёл по делам.
— Куда ушёл? И по каким делам?
Роберто замялся:
— В казарму. Он не сообщил, для чего.
— Степанова отправь ко мне.
Роберто повернулся и махнул рукой Алёше, краем глаза наблюдающему за ними. Когда командир отделения подошёл, Гусятников жестом велел Роберто отправляться к своему взводу.
— Здравствуй, Алёша, — сказал он по-русски. В его словах была некая суровость, природу которой Степанов понять не мог.
— Здравия желаю, господин майор.
— Новость у меня. Нерадостная.
— С моими что-то? — забеспокоился Алёша.
— Нет-нет, с ними всё в порядке. Тут другое.
Он достал из планшета плоскую флягу, какие были у многих офицеров, сделал глоток. Алёша смотрел на него с удивлением: до сих пор он не видел, чтобы Гусятников имел пристрастие к алкоголю, а тут — среди бела дня, да ещё на виду у подчинённых!
— Помянем раба Божия Василия Павловича Малютина. Погиб недавно. Под Пасо-Фаворито.
Он протянул Алёше фляжку. Тот неловко замялся:
— Извините, Виктор Андреевич, не могу я. То есть да, я скорблю по погибшему соотечественнику, хотя и не знал его. Но выпить не могу.
Гусятников завинтил пробку и убрал фляжку:
— Верно поступаешь. Это я не подумавши предложил.
— Виктор Андреевич, а кем он был?
— Я мало знаю. Говорят, из кубанских казаков. В России был хорунжим, здесь — капитаном. На этом всё.
Алёша переминался с ноги на ногу, не зная, что сказать. Гусятников понял его состояние.
— Ну, ступай. И Фернандеса ко мне позови.
В этот день взвод Роберто вернулся в расположение поздно. Солдаты не только докапывали начатые сооружения лёжа, под огнём условного противника, но и бегали потом туда-сюда, то поднимаясь из окопов в атаку, то, напротив, наступая против только что вырытых укреплений. Как потом прикинул Алёша, по-пластунски им довелось в тот день проползти не меньше пятисот метров, и к вечеру все были одинаково грязны и усталы, включая Роберто. Но зато командир батальона действиями взвода остался доволен: Фернандес прекрасно натаскал свой взвод как для обороны, так и для наступления.
Батальону майора Гусятникова была придана миномётная батарея, состоящая из шести орудий. Как-то раз Роберто выбрал для обучения взвода место, находящееся неподалёку от полигона, где проводили стрельбы миномётчики. Когда раздался первый выстрел, Алёше показалось, что его ударили по голове подушкой, поверх которой закреплён толстый металлический лист. Сухая степь, поросшая редкими кустами, где они вгрызались в землю, оборудуя позиции для взвода, вдруг перестала быть объёмной. Она вдруг оказалась похожей на висящую на стене яркую аляповатую картину. Алёше даже почудилось, что один из гвоздей, крепивших её к стене с краю, отвалился и картина слегка покачивается, накренясь набок. Потом раздались ещё выстрелы и ещё. У солдат его отделения были совершенно чудные лица — как у детей, которым показали некую невидаль и они в полной прострации не понимают, что это такое и что с ней делать. "Наверное, у меня сейчас такое же лицо", — подумал Алёша.
Роберто, глядя на своих бойцов, только посмеивался: он прекрасно помнил, как сам впервые под Бокероном услышал артиллерийскую канонаду, причём она была куда интенсивней, и стреляли не 81-миллиметровые миномёты, а 105-миллиметровые пушки! Но человек ко всему привыкает быстро, и спустя пару дней новобранцы уже не вздрагивали при близких звуках выстрелов и разрывах мин.
Алёша, вспомнив занятия с полковником Кермановым, усиленно обучал своих солдат определять расстояния на местности без использования оптических приборов. Роберто озадаченно смотрел, как русский сначала делает жест, как будто останавливает кого-то на расстоянии вытянутой руки, а потом рисует что-то на бумаге. Когда Алёша объяснил, для чего это надо, велел обучить весь взвод и сам вместе с рядовыми бойцами записывал в блокнот формулы тысячных.
Иногда занятия посещал командир роты. Звали его Хулио Норьега, и был он в чине первого лейтенанта, что вкупе с возрастом за тридцать лет говорило о незаладившейся военной карьере. Он никого ничему не учил, лишь стоял и смотрел, как Роберто и командиры отделений натаскивают своих солдат. Частенько он доставал из болтающегося на левом боку офицерского полевого планшета небольшую кожаную флягу и, сделав два-три глотка, убирал обратно. Все прекрасно знали, что во флягу налита канья, а командир роты постоянно пребывает навеселе. И все, даже самые юные новобранцы, относились к нему брезгливо. Однажды, покидая место занятий, он споткнулся о корень какого-то кустарника и упал. Когда Алёша и один из солдат по приказу Роберто подбежали к нему, чтобы помочь подняться, то ощутили такой глубокий и насыщенный запах крепкого алкоголя, что поняли: командир их роты сейчас не просто навеселе, а мертвецки пьян.
Интенсивные тренировки продолжались больше двух месяцев. Никакой шагистики! Изучали только то, что необходимо в сражении. Один из новобранцев Алёшиного отделения, тот самый Фелипе, которого они с Гусятниковым встретили в первый день появления в расположении полка, до мобилизации зарабатывал на жизнь охотой, поэтому великолепно владел винтовкой. На занятиях по стрельбе он показал такой прекрасный результат, что Роберто, почесав затылок, отправился к командиру роты и о чём-то с ним переговорил. Тот, решив хоть в чём-то проявить активность, тут же засуетился.
Вскоре после этого у Алёшиного стрелка появился оптический прицел — превосходный, двадцатикратный, с цей-совскими линзами. При закупке в Аргентине винтовок Маузера интенданты военного министерства решили, что коль уж винтовки немецкие, то и прицелы должны быть произведены в этой стране, и выбрали дорогую, но имеющую прекрасное качество продукцию оптико-механического гиганта из Тюрингии. Прицел, которых в армии было немного, вручал бойцу сам командир полка.
Перед строем батальона он протянул вспотевшему от волнения стрелку прицел, который переносился в жёстком чехле толстой кожи с каркасом из стальной проволоки и дубовых вставок:
— Держи, солдат. Надеюсь, твоя меткость сослужит Парагваю хорошую службу.
Несмотря на регулярно получаемые от парагвайцев оплеухи, командование боливийской армии вопрос заключения мирного договора даже не рассматривало. 10 октября 1933 года Ганс Кундт во время визита в столицу заявил: "Нет абсолютно никакой возможности поражения". На следующий день Аргентина и Бразилия обратились к воюющим сторонам, предлагая посредничество при урегулировании разногласий между ними путём арбитража. Парагвай согласился решить всё миром, но президент Боливии Даниэль Саламанка, вдохновлённый воинственным заявлением Кундта, отказался. Война продолжилась.
В самом начале ноября Алёша узнал, что в боях под На-навой погиб Сергей Салазкин [48] — "русский Серхио", как назвал его штабной связист, специально прибежавший сообщить Алёше о гибели земляка. Позже Гусятников подтвердил эту информацию, добавив:
