Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович
Наутро Гусятников и Алёша отправились на вещевой склад и получили форменную одежду, правда, не точно по размеру. Предстояло основательно поработать иголкой — даже господину командиру батальона, — чтобы подогнать форму по росту и комплекции. Но уже к обеду всё было готово: за год, проведённый в "Надежде", оба хорошо освоили навыки портняжного ремесла. Нацепив на погоны и петлицы знаки различия, они отправились в штаб — подписывать контракт.
Теперь, когда они юридически стали военнослужащими парагвайской армии, отношение командования к ним изменилось. Полковник лишь строго посмотрел на новых подчинённых и велел отправляться к месту формирования батальона. Проводить их взялся один из штабных офицеров, что вчера принимали у Алёши экзамен.
Формирование подразделения из новобранцев, совершенно не знакомых с армейскими порядками, — дело трудоёмкое и муторное. Чуть ли не каждого приходится водить за руку, показывая, куда ему следует идти и что делать. И хорошо, если есть достаточно подготовленные младшие командиры.
Командиром взвода у Алёши оказался сын владельца богатой эстансии неподалёку от Асунсьона. Высокого роста, плотного сложения — рядом с ним Алёша почувствовал себя ребёнком. Звали его Роберто Фернандес. Левую руку, забинтованную от локтя до запястья, Роберто держал в самодельной шейной перевязи, а на его погонах красовалась только что прикреплённая звезда в венке из листьев — знак различия альфареза, второго лейтенанта. Как догадался Алёша, Роберто был из тех отличившихся в последних сражениях солдат, или, скорее, сержантов, о которых говорил полковник.
На Алёшу Роберто сначала посмотрел озадаченно, но, убедившись в отсутствии языкового барьера, похлопал по плечу и сказал:
— Русский Базилио был хорошим воином.
— Кто? — не понял Алёша.
— Серебряков, — пояснил Роберто.
Юноша догадался, что его командир взвода воевал ещё под Бокероном. Год, выходит, на фронте. Не меньше. Опытный боец — неудивительно, что его назначили командиром взвода. А при Бокероне, возможно, был рядовым. Да, на войне по служебной лестнице порой прыгают через ступеньку, каждый раз рискуя свернуть шею.
Роберто показал себя дельным командиром. Да и новобранцы, знающие из газет и радио об успехах армии под Бокероном, Нанавой и Гондрой, смотрели на него как на героя. Альфарез каждое утро выводил взвод подальше в степь и давал сержантам указание натаскивать бойцов на ведение боя с превосходящим противником, каждый раз придумывая новые вводные. Отделению, которым командовал Алёша, уже приходилось противостоять самолётам противника, ведущим прицельную бомбардировку его позиций, укрываться от артиллерийского налёта и захватывать вражеского языка, роль которого выполнял сам Роберто.
Силищи он оказался неимоверной и, даже с рукой, не совсем восстановившейся после ранения, легко раскидал пятерых новобранцев, попытавшихся его скрутить. И лишь после того, как Алёша, вспомнив занятия по вольной борьбе в спортивном обществе РОВСа, применил против богатыря приём "рычаг руки наружу" и сделал ловкую подсечку, бойцы навалились на своего командира, скрутив руки загодя припасённой самим же Роберто верёвкой.
Командир взвода, морщась от боли, действиями своих солдат остался доволен. Он похлопал Алёшу по плечу и сказал:
— Вижу, что изучал борьбу. Давай, чтобы через неделю все в твоём отделении умели хотя бы вполовину так, как ты.
На следующий день в расположении части было всеобщее ликование: седьмая дивизия подполковника Ортиса с усиливающими её приданными подразделениями окружила и заставила сдаться два вражеских полка. Боливийским соединением командовал лично Ганс Кундт, но даже его немалого опыта руководства армией не хватило на то, чтобы грамотно противостоять противнику. Парагвайские военные во главе с главнокомандующим Эстигаррибией, нанеся несколько отвлекающих ударов по боливийцам, сумели провести старого вояку. Кундт ошибочно решил, что направление главного удара будет в южной части района боевых действий, в то время как Эстигаррибия направил основные силы на север, где располагался левый фланг боливийской обороны.
В результате два полка боливийской армии оказались блокированными в засушливой местности Кампо-Гранде, неподалёку от форта Алиуата, где совершенно отсутствовали реки и колодцы. Парагвайцам оставалось только сидеть и ждать, когда жажда сломит волю врага к сопротивлению. Условия были нечеловеческими, под лучами жаркого солнца боливийские солдаты терпели неимоверные муки, на собственном опыте постигая, что бывает с армией, когда ошибаются командиры. После трёх суток мучений они сдались.
— Повезло им, — сказал на это Роберто, — хоть живые остались.
В противостоянии двух главнокомандующих: с одной стороны, старого европейского вояки с колоссальным опытом сражений с самыми технологичными армиями своего времени, с другой — парагвайского полковника, до Чако имевшего лишь небольшой опыт гражданской войны 1922–1923 годов, победил парагваец, который к тому же был младше своего противника почти на двадцать лет. Всего за год парагвайская армия, которая накануне войны представляла собой малочисленные, плохо вооружённые и плохо управляемые отряды, стала армией в полном смысле слова — сложным военным организмом с хорошо поставленной разведкой, с боевым планированием и прекрасно работающими штабами всех уровней. И немалую роль в бурной эволюции вооружённых сил самой бедной южноамериканской страны сыграли русские офицеры.
Майоры и полковники парагвайской армии показывали нестандартное мышление, принимая неожиданные для противника решения. В их действиях появилась продуманная дерзость, противопоставить которой боливийцы, несмотря на кратное численное превосходство, могли немногое, опровергая расхожий афоризм Наполеона. Нет, порой Бог принимает сторону не больших батальонов, как считал великий полководец, а тех, кто в состоянии оригинальностью мышления и способностью переступить через устоявшиеся каноны придумать свои, новые правила, которые со временем могут стать новыми канонами.
После Кампо-Гранде Эстигаррибия, ранее имевший чин полковника, стал генералом, а его авторитет как полководца достиг неимоверной высоты. Тренировки новобранцев в лагере под Консепсьоном продолжались. Теперь, когда боливийцы перешли на положение обороняющихся, у парагвайских военных появилось время на обучение молодых солдат, которым предстояло окончательно переломить ход войны.
Гусятников быстро освоился на должности командира батальона. Как и предсказывал Касьянов в начале года, он действительно получил чин майора. Командир полка и офицеры штаба, наблюдая, как на глазах растёт слаженность действий рот и взводов, не стали тянуть с решением и написали представление на присвоение Гусятникову очередного звания, тут же отослав его в Асунсьон. В военном министерстве благоразумно посчитали, что командиру полка видней, и тоже всё решили быстро. Через полтора месяца после назначения на должность Гусятников сменил капитанские погоны с чистым полем и тремя серебряными звёздами на погоны майорские с нашивкой в виде "галки" и одной золотой звездой.
Алёша теперь с ним виделся нечасто. Да и за время, прошедшее после того, как они покинули "Надежду", Гусятников сильно изменился. Теперь он не выглядел всегда готовым к шутке записным балагуром. Он стал серьёзным и немногословным, круг его интересов сузился. Теперь он не цитировал "Артхашастру", а занимался исключительно боевой подготовкой батальона, отдавая этому занятию всё время.
Интенсивность тренировок постоянно нарастала, и у каждого были свои обязанности, да и разница в статусе не способствовала душевным беседам. Свой "Манлихер" Алёша был вынужден сдать на хранение на оружейный склад. По штату на вооружении полка, в котором он служил, стояли винтовки Маузера образца 1895 года калибра семь миллиметров, и командир полка, как бы он ни был расположен к русским добровольцам, требовал унификации вооружения. Алёша понимал, что это разумная мера: снабжение части, где на вооружении стоят винтовки нескольких разновидностей, представляет собой довольно сложную задачу.
