Главный подонок Академии (СИ) - Мэй Тори

— Что именно ты хочешь увидеть? — сгребаю колоду.

— Счастливый конец, — горько усмехается он. — Отец должен понимать, что Ясногорская и мизинца маминого не стоит!

Коротко переглядываемся с Илаем, без слов обсудив, что Фил слишком драматизирует расход родителей. Так случается, когда семья действительно была счастливой и любящей, и теперь он потерял всякую опору.

— Прости, — вынимаю сплошные мечи. — Мне нечем тебя порадовать… Но ты должен понять, — тянусь через столик и кладу руку ему на плечо. — Это было им по судьбе, карты говорят, что каждого из них ждет счастье, но теперь своей дорогой.

Упрямый ветер снова лупит в окно, и магическим образом оно не выдерживает, створки распахиваются настежь и со стеклянным звоном ударяются об откосы. Илай только успевает отскочить в сторону.

— Да твою мать! — подскакивает Фил.

Свеча валится на пол, заливая воском брюки Илая, а ворвавшийся поток подхватывает мои карты и, покружив их в воздухе, швыряет на пол.

— Боже, — обнимаю себя за плечи, полностью покрытые гусиной кожей — каждый волосок встал дыбом.

Нас стало больше.

— Я же закрыл, — хмурится Илай и снова запирает раму.

Пялюсь на свои босые стопы, окруженные золотистыми рубашками карт, не решаясь их поднять.

Тело цепенеет до покалывания вдоль позвоночника, и, несмотря на свежий воздух, становится тяжело дышать.

Я знаю, что это. Такое ощущение приходило ко мне лишь единожды, но я ни с чем его не перепутаю.

Медленно поднимаю глаза на Илая и сглатываю — за его спиной что-то шевелится. Этого не увидеть глазами, но пространство будто сгущается и меняет плотность, как бывает перед грозой, когда воздух становится тяжелым вязким.

— Ведьма, ты чего? — Фил щелкает пальцами перед моим лицом.

— Тихо! — шикаю на него.

На секунду кажется, что тень позади Белорецкого дрогнула, хотя в комнате ничего не движется. Илай тоже меняется в лице, словно краем сознания уловил знакомое присутствие.

— К тебе пришли, — произношу одними глазами, не прекращая смотреть за его плечо. — Абрамов, фиолетовую, быстро!

Фил послушно бросается к полке, по пути оглядываясь на друга. Он подает мне свечу и принимается собирать карты.

— Ведьма, я не просил, — кривит губы Илай, однако, большего сопротивления я не встречаю.

— Сядь спокойно, — указываю на стул. — За тебя попросили. Ты знаешь, кто это, верно?

Он не отвечает, но его взгляд становится стеклянным.

— Можно мне карты? Я не понимаю без них, — шепчу едва слышно. — Можно. Спасибо.

Унимая внутреннюю тряску, забираю у Фила колоду.

— Это мужчина, — вытягиваю Рыцаря. — Молодой.

— Бля-я-я, Белый! Это же…

— Заткнись, — обрывает его Илай. — А ты продолжай, ведьма. Мне даже любопытно, кто же к тебе постоянно приходит.

Не ко мне, а к тебе, — непослушными пальцами вылавливаю картинки. — Он приходит, потому что…

К горлу подступает ком:

— Потому что ты держишь, Илай, — переворачиваю одну за одной. — Ты не отпускаешь его, и он мучается. Сильно.

Белорецкий бледнеет больше обычного и дергает челюстью.

— Перевернутая Смерть — нет трансформации, не может совершить переход. — слова даются мучительно, будто я говорю не своим голосом. — Он всегда рядом, а ему… нужно идти дальше.

— Просто ебануться! — Абрамов запускает пальцы в волосы. Знает, о ком речь.

Тасую и кладу поверх еще несколько карт, а потом поднимаю на Илая взгляд.

— И? — только и может выдавить он.

— Мне тяжело это говорить, но… — шепчу, глотая подступающие слезы. — Тебя просят отпустить, Илай.

— Нет, — давит он холодно. — Так и передай.

И в этот момент комната снова пустеет. Как будто тот, кто стоял за его плечом, растворился, оставив за собой лишь колебания пламени свечи.

— Ну вас нахер! — Фил первым выходит из оторопи. — Пошел я отсюда.

Он достает из кармана портмоне, кладет несколько купюр поверх карт и уходит — на этот раз через дверь, оставляя нас в тяжелом молчании.

— Илай, — перебираю в руках остаток колоды. — А кто такой Гордей Белорецкий?

41. Неважно

Илай Белорецкий

Сердце лупит на уровне глотки.

— Илай, а кто такой Гордей Белорецкий? — вдруг спрашивает ведьма, а внутри меня настоящий вулкан извергается.

— Родственник, коих полный Альдемар.

Ответ выдаю самым безразличным тоном, но раскаленная лава уже несется по венам. Она прокатывается по организму и с силой ударяет в голову, вспыхивая тугой пульсацией в висках.

— Боже, у тебя кровь! — рывком поднимается Рената.

Машинально задираю голову и провожу пальцами по губам, стирая кровавые разводы из носа.

— Возьми, — ведьма сует мне мой же платок, который вынула из-под подушки.

— Ты что, спишь с ним? — ухмыляюсь, стараясь игнорировать металлический привкус во рту.

— Не твое дело, — бурчит. — Ложись скорее.

— Не нуждаюсь.

— Тебя забыла спросить, — повышает голос и тянет меня за руку. — Быстро на кровать!

Пересаживаюсь на край постели, но ложиться отказываюсь.

— Просто давление. Уже прошло.

— Это не просто давление! Твое упрямство тебя погубит, Илай, — Сафина заводится не на шутку. — Ты думаешь, это игра — держать тех, кому положено уйти?

— Не будем об этом.

— Еще как будем! Ты не понимаешь, да? — кричит на меня Рената. — Ты держишь за руку того, кого уже нет. И если не разожмешь кулак… он утянет тебя туда же.

Дыхание вышибает.

Слова Ренаты бьют туда, куда входить было позволено только Лилит.

Я хочу ответить, огрызнуться, закрыться, но язык не поворачивается: мне до сих слишком больно признавать, что Гордея больше нет.

Больно, что он ушел.

Что выбрал не меня.

Пошел с проблемами к каким-то отбросам, а не ко мне.

Они предали его, а я… я должен отпустить?

Нет, блядь, нет.

Ненавистные эмоции вкручиваются безжалостным штопором, а под ребрами разливается черная субстанция.

Сжимаю веки.

— Ох, Илай… — Рената безошибочно улавливает перемену моего состояния.

— Ерунда, — выдавливаю дрогнувшим голосом.

— Ерунда так не болит.

Она подходит и делает, то, о чем я мечтал всякий раз, когда писал сообщения Лилит — обнимает.

Мягко обнимает мои плечи и притягивает к себе.

— Так нельзя, слышишь? — шепчет, поглаживая по голове. — Когда любят — отпускают. Всех.

Сглатываю.

Скопившаяся слюна вперемешку с кровью превращается в плотный ком эмоций и глухо проваливается внутрь, где давно царит пустота.

— Тебе можно чувствовать, — произносит, как мантру, перебирая мои пряди. — Проживая, мы учимся отпускать.

— Мне не нужна жалость, — выдыхаю ей в живот.

Лгу.

Нужна.

Больше всего на свете нужна. Только ей единственной всегда удавалось унять мою скорбь.

— Это не жалость, умник.

— А что?

— Слово есть такое — поддержка.

— Пойдет, — отбиваю и крепко сжимаю ведьму в ответ, а затем и вовсе утягиваю к себе на колени.

Подобно кошкам, что ластятся к больным местам, Рената вжимается в меня, даже не осознавая, как сильно тем самым облегчает мои терзания.

Принимаю ее ласку и чувствую, что больше так не могу.

Не могу делать вид, что у нас нет общего прошлого.

Не могу. Не хочу. И не смею.

Нет больше сил обманывать ее.

Она не заслуживает этого.

Ни как Лилит, ни как Рената.

Еще пара таких раскладов, и она сама обо всем догадается.

Только будет слишком поздно — моя ранимая ведьма не простит такого предательства.

Я бы не простил. Никогда. Как бы отчаянно ни пытался, как бы сильно ни любил.

И это осознание мучительно.

Я должен рассказать ей всю правду о наших переписках. Прямо сейчас.

— Рената, — поднимаю голову и нахожу ее взгляд, такой родной и сопереживающий.

— Да?

— Нам нужно поговорить…