Враг на миллиард долларов (ЛП) - Хейл Оливия

— У тебя бред.

— А вы не умеете принимать комплименты, мистер Голос.

— Возможно, я просто не слишком привык слышать их от тебя.

Я открываю глаза и вглядываюсь в другую сторону кровати, но в темноте ничего не могу разобрать.

— Это глупо. Я обожаю делать комплименты. Я постоянно делаю их своим друзьям.

Матрас прогибается, и большая прохладная ладонь ложится на лоб. Я прижимаюсь к ней.

— И руки у вас тоже отличные.

Мужской смешок.

— Да, у тебя определённо всё ещё лихорадка. Скоро должно пройти.

Я не хочу говорить о лихорадке или болезни. Вслепую нащупываю запястье и приклеиваю его руку к своему лбу, туда, где кожа прохладная и самую малость грубая. Ощущается как рай.

— Как хорошо, — выдыхаю я.

Он снова усмехается.

— Рад, что тебе нравится.

— Мы ведь друзья, верно?

Голос снова затихает, и в этот раз надолго. Решив, что он не ответит, я довольствуюсь тем, что поглаживаю кожу на запястье и наслаждаюсь ощущением руки на своём лбу.

— Что ж, — произносит он наконец, — я бы этого хотел.

— Я тоже, — выдыхаю я. Кажется, иметь этот голос в своей жизни навсегда — это главный приз.

Он смеётся, и смех омывает мои воспалённые чувства, словно прохладная волна.

— Хотел бы я, чтобы ты вспомнила об этом, когда пройдёт жар.

— Конечно, вспомню, — мои ладони карабкаются вверх по его руке, по рукаву, пока не находят очень твёрдую грудь человека, которому принадлежит голос. Она как сталь. Я чувствую себя слишком слабой, чтобы исследовать её, и это, должно быть, одна из жестоких шуток жизни. Послать в постель такого аппетитного мужчину и сделать меня слишком слабой, чтобы могла этим воспользоваться.

Он позволяет мне изучать себя в тишине, пока, наконец, руки не перехватывают мои.

— Спи, Скай.

— Угу. Хорошо, — и правда, так приятно снова расслабиться на подушках, и темнота манит к себе. Но сперва нужно кое-что узнать. Воспоминание, промелькнушее в пульсирующей голове, улики, которые мой усталый мозг сопоставил с этим голосом и твёрдой грудью. — Эй. Мы ведь спали вместе, да?

Он издаёт тихий, грудной смех, который хочется закупорить в бутылку, чтобы открывать по первому требованию.

— Да, спали. Несколько недель назад.

— Угу. Я помню, — я переворачиваюсь, чтобы быть ближе к голосу. — Я думаю об этом по-о-остоянно.

Недолгое молчание.

— Правда?

Не понимаю, почему он кажется удивлённым. Даже затуманенным лихорадкой мозгом я понимаю, что это одно из моих любимых воспоминаний.

— Лучший секс в моей жизни, — бормочу я.

Рука скользит по моим волосам, разглаживая их.

— Позже ты будешь по-настоящему ненавидеть себя за эти слова. И меня за то, что был здесь и слушал это.

Я пытаюсь рассмеяться, но вместо этого захожусь кашлем. Он тут же оказывается рядом, помогает сесть и протягивает стакан воды. Когда снова могу дышать, я валюсь на подушки никчёмной, лишенной сил кучей.

Его голос — последнее, что я слышу.

— Я тоже об этом думаю, — тихо говорит он. — Постоянно.

Я открываю глаза и вижу слабый солнечный свет, пробивающийся сквозь шторы. Голова кажется набитой свинцовыми кирпичами, во рту какой-то налёт. Угх.

Холодный компресс соскальзывает с головы на кровать рядом со мной. Что-то массивное шевелится, и я вздрагиваю в ответ.

— Эй, это всего лишь я, — Коул сидит, прислонившись к изголовью кровати, с книгой в руке. Под его глазами круги.

— Привет, — шепчу я.

Он тянется к моему лбу и без колебаний кладёт на него руку, будто делал это постоянно. Должно быть, так и было ночью. Я помню жар, пот и тихие разговоры в темноте.

Я закрываю глаза от ощущения его кожи на моей.

— Гораздо лучше, — заявляет он. — Думаю, жар спал пару часов назад.

Я бросаю взгляд на часы на прикроватной тумбочке. 6:50 утра.

Я резко сажусь и тут же стону. Болит всё. Боль пронзает шею и голову, а в суставах появляется резкая резь. Если это грипп, то одновременно и худший приступ, который у меня когда-либо был.

— Оу, — руки Коула подхватывают меня, когда опускаюсь обратно на подушки. Он взбивает одну из них. — Потише, тигрица.

— Мне нужно на работу.

— Нет.

— «Между страниц»...

— Я написал Карли с твоего телефона и сообщил, что ты берёшь больничный, — голос звучит твёрдо, и я нехотя расслабляюсь на подушках.

Нужно столько всего сделать, и подменить меня некому, но приходится признать, что я не в состоянии. Голова всё ещё раскалывается от жалкой попытки сесть.

Руки Коула убирают волосы с моего лица.

— Думал, ты начнешь нападать за то, что я принял такое решение.

— Я взяла выходной от драк.

Он откладывает книгу.

— Наконец-то.

Я делаю несколько глубоких, успокаивающих вдохов, и постепенно боль в голове утихает. Поворачиваюсь на бок и смотрю на него.

Коул всё ещё в тех же брюках и свитере, но снял туфли; его ноги в носках выглядят непривычно большими и беззащитными в конце кровати. Всклокоченные волосы. Усталые глаза.

— Что читаешь?

Он показывает мне обложку.

— Агата Кристи. Понял, что на самом деле никогда ничего у неё не читал.

— Она классик.

— Мне так и говорили, — он обводит рукой другую сторону спальни, где книги сложены высокими стопками. У меня даже нет полки. — Назови хоть одного из этих писателей, кто опубликовался к двадцати шести годам.

— Достоевский, — говорю я. — Брэм Стокер. И... м-м, Дэвид Фостер Уоллес.

Он криво усмехается.

— Обязательно переигрывать меня на каждом шагу, да?

— Это вроде как моя фишка.

— Ладно, но можешь хотя бы признать, что это исключения?

Я вздыхаю. Меньше всего хочется говорить о собственной никчёмности.

— Да. Как и тридцатичетырёхлетний миллиардер-застройщик.

Коул морщится.

— Люди любят об этом напоминать.

Я сворачиваюсь калачиком на боку, игнорируя протест больного горла, раздражённая тем, что вообще разговариваю.

— Расскажи об этом.

— О чём? — он выглядит менее собранным, чем когда-либо на моей памяти, и я решаю, что этот Коул Портер мог бы мне даже понравиться, если бы мы не были врагами.

— О том, как люди постоянно напоминают тебе об успехе. Это, должно быть, изматывает.

Коул одаривает меня кривой улыбкой.

— Не пойму, подвох это или нет. Стоит пожаловаться, как ты тут же скажешь, что я не принадлежу к угнетённому классу.

Я моргаю, глядя на него.

— Нет. Нет, не скажу. Мне искренне любопытно.

Он ложится на бок, так что мы оказываемся лицом к лицу в тусклом утреннем свете спальни.

Его присутствие кажется сюрреалистичным.

— Тебя, должно быть, всюду приглашают, — говорю я. — На всё подряд. Даже на мероприятия, которые тебе совершенно не интересны.

Его улыбка полна самоиронии.

— Постоянно.

— Люди, которых даже толком не знаешь, верно?

— О да, — говорит он. — В начале я сходил на парочку таких встреч, прежде чем понял, что меня приглашают просто в качестве трофея.

Это кажется бесконечно печальным, и я говорю об этом, но Коул только смеётся.

— Не совсем так. Это приятная проблема.

— Полагаю, да. Меня нечасто куда-то приглашают. Но когда зовут — я всегда иду.

— Я в этом уверен.

— Та статья о тебе в газете, которую читала вчера. Нет, не стони! У меня очень серьёзный вопрос.

Его улыбка исчезает, сменяясь внезапной серьёзностью.

— Да?

— Да. Ты сохраняешь все статьи о себе? Собрал целую папку? На твоём месте я бы ее завела.

Уголки его губ дергаются.

— Ты милая, когда бредишь.

— Угх.

— Не нравится, когда тебя называют милой?

— Не от тебя. По крайней мере, не в данный момент, — если на то пошло, я хочу, чтобы он считал меня сексуальной или чувственной. Неотразимой. Такой, какие слова говорил мне в ту первую ночь в отеле. Сейчас же чувствую себя милой ровно настолько, насколько может быть милой картофелина — немытая и потная.