Мертвый принц (ЛП) - Маршалл Лизетт
— Во-вторых, — продолжила я, прежде чем он успел, и голос мой повысился, — ты не думал просто сказать мне, что у тебя проблема с холодом, вместо того чтобы вести себя как чёртов идиот всякий раз, когда мы подходим слишком близко к этой теме?
Он замер.
А затем медленно, нарочито, с видом человека, поворачивающегося спиной к вооружённому противнику снова закрыл рот.
И этого мне было достаточно. Воспоминания стали кристально ясными, стоило мне понять, что именно я ищу: пылающий огонь в его комнате в Хорнс-Энд, его раздражительность после того, как мы прошли водопад Лунного Озера. Эти проклятые горячие ванны, утром и ночью, и тщательно выстроенная маска надменной дерзости всякий раз, когда я задавала о них вопросы…
Мелкие удобства.
Комфорт.
Да пошёл он ко всем чертям с этим.
— Это связано с тем, что в Нифльхейме холодно?
— Я не вижу… — начал он натянуто.
— А я вижу, — резко перебила я. — Это из-за Нифльхейма?
Что-то дёрнулось у него в челюсти, но он проглотил явные возражения.
— Да.
Это прозвучало как признание в убийстве — хотя я уже слышала, как он признавался в убийстве, и те разговоры были лёгкими, почти весёлыми беседами по сравнению с этим допросом.
— И, полагаю, не случайно, что твои шрамы тоже холодные, как лёд?
— Нет, — сказал он сквозь стиснутые зубы. — Что вовсе не…
— И поэтому ты всё время настаиваешь на горячих ваннах и на том, чтобы огонь горел всю ночь, — продолжила я, с поразительной лёгкостью перекрывая его, — и обо всём этом ты предпочёл мне не говорить, потому что, видимо, тебе проще быть невыносимым ублюдком, чем рискнуть показаться слабым. Есть ещё что-нибудь, что мне следует знать?
Молчание было долгим и обличающим.
Он выглядел… опустошённым. Не яростным, не язвительным и даже не смирившимся, просто опустошённым; его отточенная, угрожающая оболочка всё ещё была на месте, но взгляд его единственного глаза стал странно, жутко пустым. Его чёрное пальто развевалось вокруг плеч. Его тёмно-фиолетовые волосы хлестали ветром по лицу. Все его жестокие, вороньи черты и всё же под этой поверхностью они казались хрупкими, как обсидиановое стекло — ломкими и мучительно человеческими.
Это было выражение, которое не позволяло забыть: когда-то его замучила до смерти собственная проклятая семья.
Возможно, мне и не нужно было знать, каким именно был этот путь в ад.
— Ладно, — сказала я вместо этого, как можно твёрже, потому что это довольно хорошо сработало прошлой ночью. — Тогда давай не будем усложнять больше, чем нужно. Ты переходишь мост на другую сторону. Я переправляюсь через реку с одной лошадью, затем возвращаюсь по мосту и переправляюсь со второй. Если уж мне всё равно промокать до костей, то пусть это будет дважды.
Он словно ожил и моргнул.
— Прошу прощения?
— Просто перехожу к новому плану, — сказала я и подарила ему самую неприятную улыбку, на какую только была способна. До его собственных творений ей было далеко. Но для новичка вполне неплохо. — Что, возможно, удивительно для человека, который до сих пор не свыкся со сменой монархии двухсотлетней давности, но женщина старается как может.
Повисла пауза, пока он это переваривал.
Будь в его жилах хоть капля порядочности, он бы признал поражение и извинился. На одно мгновение мне показалось, что так и будет, а затем его лицо снова напряглось, и доспехи встали на место.
— Тебе не нужно этого делать.
— Тебе тоже не нужно было избивать Валерна чуть ли не до смерти, — фыркнула я, — но я не заметила, чтобы это тебя остановило. Так в чём твоя мысль?
Не твой союзник.
Мы оба знали, в чём заключалась эта мысль.
Но он швырнул эти слова мне в лицо ещё в самый первый день нашего путешествия, после того как я совершила глупую ошибку, позволив себе проявить толику человечности и поблагодарить его… а теперь мы уже не стояли в позолоченной комнате трактира, как господин и слуга, как принц и нищая. Я спасла ему жизнь. Он спас мою. Охотники у нас за спиной превратили нас обоих в добычу.
И как бы холодно он сейчас ни отводил взгляд, незащищённая вспышка в нём была очевидна.
Он не ненавидел меня.
Дремлющее осознание, наконец всплывшее на поверхность, чтобы ударить меня прямо в лицо: Дурлейн Аверре не ненавидел меня, и этот прилив был захватывающим, опьяняющим, в той мере, в какой я не осмеливалась в него всматриваться слишком пристально.
— Значит, мы переходим реку? — сказала я.
Он пробормотал ругательство себе под нос, слезая с седла.
— Я уже говорил, что у тебя абсолютно отвратительные манеры?
Я восприняла это как согласие.
Мы сняли сумки со спин лошадей и сами перенесли их через мост. На другой стороне реки я отвязала свои ножи, сняла сапоги и тунику и оставила всё это там, чувствуя себя до странности обнажённой в одних штанах и нижней рубахе, но куда больше предпочитая временный холод, чем ехать остаток дня в промокшей одежде.
Дурлейн остался позади, пока я на цыпочках возвращалась через крошащийся, раскачивающийся мост, шипя от ругательств при каждом остром камешке, впивающемся в мои босые ступни. К тому времени, как я добралась до лошадей, на восточном берегу уже горел огонь. Обещание тепла; я бы почти назвала это заботой. Почти, потому что, когда я коснулась рукой воды Свалы, она оказалась настолько ледяной, что огонь внезапно стал самой чёртовой малостью из того, что этот ублюдок мог бы сделать.
Это не имело значения. Нам нужно было переправиться, и на этом всё.
Ради Ларка.
Это привычное напоминание почему-то ничуть не прибавило мне решимости. Я подвела Смадж к каменистому берегу, взобралась в седло и попробовала действовать осторожнее, чем обычно.
Это казалось предательством, но заметно подняло мне настроение.
Смадж тревожно заржала, когда я подтолкнула её вперёд, но без особых проблем вошла в воду, аккуратно нащупывая шаги на неровном дне реки. Вода была шокирующе холодной. Мне стоило всех усилий не ахнуть, когда первые брызги коснулись моих босых ступней, а мы ещё даже не были на середине; ещё два шага и мои ступни полностью скрылись под водой, ещё пять и большая часть голеней тоже исчезла.
Если бы Дурлейн не стоял на другом берегу, ожидая, я бы ахнула в тот момент, когда холод добрался до внутренней стороны колен.
Но к тому времени мы уже были на середине, и Смадж это тоже чувствовала, её шаги ускорились, когда с каждым шагом мы поднимались из воды. Я не смогла сдержать стон облегчения, когда она выбралась на берег, даже серый весенний воздух казался почти тёплым по сравнению с ледяной водой, а сияние огня было почти болезненным на моей озябшей коже.
Одна готово.
Осталась ещё одна.
— Если тебе нужно передохнуть… — начал Дурлейн, его голос звучал немного натянуто, пока он быстро и ловко вытирал свою лошадь.
— Не нужно. — Мои зубы застучали, высмеивая это утверждение, но не было смысла тратить время на то, чтобы обсохнуть, если мне всё равно снова идти в воду. — Но ты всё-таки должен мне глинтвейн на следующей остановке.
Его бровь поднялась.
— Из тебя вышел бы ужасный переговорщик.
— Если это твой способ сказать, что ты с радостью предложишь мне бочку медовухи, — сказала я, поворачиваясь обратно к мосту своими холодными, неуклюжими ногами, — то ты всё ещё остаёшься ужасным человеком. Сейчас вернусь.
Он благоразумно не стал спорить.
К тому времени, как я взобралась на Пейн на западном берегу реки, холод превратился в жгучую боль, а моё терпение истощилось. Словно почувствовав это, моя серая кобыла сделала три шага вперёд, а затем решительно отказалась входить в бурлящую воду перед нами фыркнув на меня таким тоном, словно говорила: я что, по-твоему, чёртова рыба?
— Вот уж действительно боль в заднице, — сказала я ей, подталкивая вперёд. Никакого движения не последовало; с тем же успехом я могла бы пытаться оседлать валун весом в восемьдесят стоунов.
