Мальчик из Ямы 3: Летные Часы (СИ) - Герко Гизум
— Дальше, — сказал я.
— Кашель квалифицирован как ложный, — сказала она. — Возобновляю. В регламент внесена поправка: весна.
В зоне мы поспорили. Первый раз в воздухе, и я запомнил его, как запоминают первую швартовку.
— Докладываю до, — сказала она на выходе из виража. — Рекомендация: продлить прямую на четыре секунды. Очередь на посадку встанет удобнее.
— Прямую держу по упражнению, — сказал я. — Ведущий я.
— Уточнение терминологии. Экипаж состоит из ведущего и службы объективного контроля. Ведущий ведет. Служба фиксирует. Служба ведущему не подчиняется. Служба к нему прилагается.
— Кем утверждена структура?
— Мной. Докладываю до: намерена придерживаться ее всю оставшуюся эксплуатацию.
Я промолчал ровно четыре секунды. А потом продлил прямую на четыре секунды, и очередь на посадку встала удобнее.
— Зафиксировано, — сказала служба объективного контроля. Без торжества. С торжеством было бы легче.
Больше ничего не произошло. Сорок минут, круг и зона, упражнение простое, погода простая, посадка в знаках. По всем документам этого полета не было: по книжке он был обычным учебным, по регистратору штатным, по журналу подмен рядовым. Не по документам он был первым. Я докладывал вполголоса, мне отвечали в ухо, и небо, которое я третий год носил в одиночку, как носят ящик с инструментом, за одну короткую подмену стало общим. Ничего не случилось за эти сорок минут. И все было другое.
Полтора года назад я записал в тетрадь, что доклад звучит одиноко. Позже выяснилось, что у этого одиночества есть расписание. Этим утром в расписании закрылась последняя графа. Я сдал борт, вернул гарнитуру на крюк, и вкладыш в ухе молчал так же спокойно, как молчал под чашкой: у нас с ним теперь была общая работа и общая тишина.
Вечером в тетради прибавилась строка: сто шесть и три. И еще одна, короткая: часы можно копить, как деньги. У этой строки было продолжение. Я слышал его целиком, готовое, обкатанное, оно просилось на бумагу, как просится на подпись хорошо составленный акт. Я не записал продолжение. Некоторые мысли надо додумывать в правильном месте, а правильное место для этой было выше, и мы туда еще не долетели.
Плановый разбор у Касселя стоял последней средой месяца.
Весенний разбор в кампусе любили меньше осеннего: за зиму у каждого накапливалась телеметрия, а телеметрия, по науке Касселя, единственный свидетель, которого нельзя ни уговорить, ни разжалобить, ни перекричать. Очередь у аудитории стояла тихая, как перед санчастью. Кадеты выходили по одному, с лентами под мышкой, и по тому, как человек нес ленту, читался результат: несет, как конспект, значит, обошлось; несет, как повестку, значит, будет пересдача.
Разбор шел конвейером: стол, стопка телеметрических лент, летные книжки, три минуты на кадета. Кадету передо мной майор вернул ленту со словами «вы летали или везли себя?», и кадет вышел, неся ленту, как несут диагноз. Я сел. Кассель листал мои ленты в том темпе, в каком листает человек, читающий не строки, а почерк: учебная, учебная, учебная. Подмена.
На подмене он остановился.
Он смотрел в телеметрию дольше, чем смотрят в расписание, и почти так же долго, как смотрят в неисправный прибор. Потом положил ленту на стол, разгладил ее ладонью и развернул ко мне, лицом к подателю, как разворачивают ведомость, когда собираются спрашивать по строкам.
— Четвертый разворот, — сказал он. — Вы продлили прямую. На сколько?
— На четыре секунды, господин майор.
— Зачем?
— Очередь на посадку вставала неудобно. Передо мной шел борт с большим кругом. При четырех секундах я входил в интервал, при нуле поджимал.
— Откуда вы знали, как встанет очередь?
— Посчитал.
— Когда?
Вот тут я запнулся, и запнулся заметно, потому что честного ответа не было, а нечестный при этом человеке разваливался раньше, чем договоришь. Правильный ответ был: не считал. Мне сказали. За четыре секунды до того, как понадобилось.
— На выходе из виража, — сказал я.
Кассель ничего не ответил. Он взял ленту обратно, перевернул ее и повел по краю ногтем, не глядя, как ведут по знакомой шкале.
— Двадцать три поправки за сорок минут, — сказал он. — Я проверил дважды. Из двадцати трех упреждающих двадцать три. Догоняющих ноль.
— Это плохо?
— Это невозможно. — Он сказал это без нажима, тем же голосом, каким диктовал пределы, и оттого слово прозвучало не оценкой, а измерением. — Кадет с вашим налетом дает от трети до половины догоняющих. Не потому, что он хуже вас. Потому, что человек сначала видит отклонение, а потом его правит. Порядок жесткий, он анатомический. Чтобы править до, надо знать до. У кадета взять это знание неоткуда.
Он выдвинул ящик стола и достал тетрадь. Не журнал: тетрадь, обыкновенную, в казенном коленкоре, и открыл ее на закладке. Я успел увидеть страницу, разграфленную от руки, с датами в левом столбце, и это было хуже всего, что он сказал вслух.
— С весны, — сказал Кассель, поймав мой взгляд и не сделав вида, что не поймал. — С той выписки. Три часа три десятых, доковый буксир, печать старше вас. Я тогда вписал их в книжку, завел графу и поднял ваши ленты с первого вылета. У меня по вам отдельная графа, кадет, и в ней к сегодняшнему дню одиннадцать строк.
— Господин майор…
— Я вас не обвиняю. Обвинение пришлось бы подшить, следовательно, я его не пишу. Я веду наблюдение. — Он перевернул страницу. — Осень: посадка с перелетом три метра, все как у всех. Зима: рулежка на минуту короче группы при том же маршруте. Весна: вы берете обидчивый борт, на который двое отказались, и сдаете без замечаний. Дальше ровно, строка в строку. Сегодня: двадцать три из двадцати трех. Кривая ровная. Я такую видел только на стенде, у прибора. У человека на этом месте ступеньки, я их двадцать лет считаю.
Я молчал. Молчать было единственное, что мне оставалось, и он это молчание, кажется, принял к сведению.
— Теперь я скажу, что об этом думаю, — сказал Кассель. — А вы поправите, если я ошибаюсь. Я допускаю, что ошибаюсь: я всю жизнь допускаю это первым пунктом.
Он закрыл тетрадь и положил на нее ладонь.
— Вы летаете руками. Руками и тем, что у вас в них отзывается. Прибор, расчет и методика идут у вас вторым номером. Оно у вас развито сверх нормы, потому что до нашей школы у вас было железо, и вы ему верите. И оно вас, что самое неприятное, пока не подводило.
— Господин майор, я веду расчет. Я его записываю.
— Записывать вы можете что угодно. Я читаю ленту. — Он постучал по ней резинкой указки, коротко, как стучат по стеклу прибора, чтобы стрелка отлипла. — Кадет, который решает в кабине, оставляет на ленте паузу. По паузе видно, где он думал. У вас за сорок минут пауз нет. Ни одной. Решения стоят там, где у нормального человека стоит размышление.
Я мог ответить на это. У меня был ответ, точный, короткий, полностью снимавший вопрос: паузу за меня держал другой, и держал он ее на тридцать секунд впереди меня. Ответ этот я произнести не мог ни при каких обстоятельствах, ни при этом человеке, ни при ком другом на этой станции, и впервые за все это время я почувствовал, чего стоит хорошо собранная система: она держит все, кроме желания объясниться.
— Я не летаю на ощущениях, — сказал я. Это была чистая правда, и прозвучала она как ложь, потому что за ней не стояло ничего, чем ее подпереть.
— Тогда объясните мне двадцать три, — сказал Кассель.
Тишина в аудитории была та самая, из его же лекции: та, в которой прибор врет, а человек молчит. За дверью переминалась очередь. Кто-то уронил ленту и поднял.
— Не объясню, — сказал я.
Кассель кивнул. Не удовлетворенно: так кивают, когда прибор подтвердил худшее из показаний и тем самым доказал свою исправность.
— Спасибо за прямоту. — Он придвинул к себе книжку и снял колпачок. — Вы понимаете, что я сейчас поставлю вам высший балл?
— Понимаю.
— Объясняю почему, чтобы вы не приняли это за одобрение. Гипотеза в ведомость не вписывается, следовательно, я оцениваю исполнение. Исполнение у вас безупречное, и регламент требует, чтобы я это засвидетельствовал. Регламент я уважаю больше собственной методики, я вам это уже говорил однажды, и с тех пор не изменилось ни первое, ни второе.
