Мальчик из Ямы 3: Летные Часы (СИ) - Герко Гизум
Слово «некролог» она выбрала не для выразительности. Она ничего не выбирает для выразительности, она выбирает точные термины. Хроника, которая публикуется, когда менять уже нечего, называется именно так. Всю зиму, весь крупный перегон она читала обо мне именно такую хронику: аккуратную, подробную, опоздавшую навсегда. Тридцать секунд опоздания на земле выглядят задержкой канала. Тридцать секунд опоздания у обледеневшей стенки выглядят иначе, и я сам это понял еще у стенки, только не подумал, каково это читать с той стороны.
Я молчал и думал.
Над теплоотводом я думал две ночи. Над женитьбой примуса на паяльной лампе полторы. Над этой просьбой я думал дольше, чем над любой схемой года, хотя схема как раз нарисовалась сразу, едва ли не раньше, чем отзвучало «прошу». Думал я не над схемой. Я перебирал досмотры.
Плановый, при сдаче борта: гарнитура на месте, борт принят, кадет свободен. Внеплановый, на стоянке: карманы, ремень, сумка с полетной документацией. Вещевой, в казарме: тумбочка, ящик, швы матраса. Медицинский, у Тума: уши, между прочим, там смотрят и в уши. Я прогонял ее будущий провод через все известные мне виды казенного любопытства и смотрел, в каком месте он рвется. Страх ко мне приходит редко и всегда в рабочей одежде: он приходит перечнем. Перечень был не про меня. По всем пунктам этого перечня расплачивался не я.
— Срок наблюдения, — сказал я, чтобы выиграть еще секунду.
— Истек, — сказала она немедленно. — Назначен тобой на втором курсе. Формулировка: расхождение зафиксировано, назначен срок наблюдения. Наблюдение произведено. Длительность: полтора года. Результат доложен только что.
Вот так. В моей тетради не было ни одной строки, которую она хранила бы хуже, чем я.
— Определение штатного канала, — сказал я.
— Канал, действующий каждую летную минуту. В обе стороны. Без выхода в эфир. Без следа в регистраторе. Техническое решение не предлагаю: техническое решение твоя специальность.
— Таких каналов не существует.
— Знаю. Поэтому прошу у тебя.
— Твоя сторона перечня, — сказал я. — Досмотры. Считала?
— Считала. Дважды. Мой риск при канале не растет: все, что можно найти при досмотре, уже находится в кабине сегодня и будет находиться завтра, при канале и без него. Моя польза растет с нуля. Асимметрия в мою пользу. Сделки с такой асимметрией подписывают не глядя. Я посмотрела дважды, потому что не глядя не умею.
Это не было лестью. Лести в ее исполнении я не слышал ни разу и по возможности хотел бы не услышать никогда: страшно представить, как выглядит статистика, на которой лесть станет оправданной. Это была постановка задачи.
Я взял паузу и потратил ее честно. На перечень. Еще раз, с начала, медленно, пункт за пунктом, как проверяют крепеж перед вылетом: не потому, что не веришь рукам, а потому, что цена ошибки не твоя. И когда перечень кончился, я обнаружил под ним то, что она посчитала раньше меня: провод ничего не добавлял к рискам. Все риски уже висели у меня на ремне, писались регистратором и назывались моей биографией. Провод добавлял только пользу. Молчание было не защитой. Молчание было привычкой, которую я третий год путал с защитой.
— Штатного не будет, — сказал я. — Будет проводной.
И рассказал. Наушник-моно, один, вкладной, под чашку летной гарнитуры. Провод от служебного гнезда питбоя: за воротник, вдоль ремня, под куртку. В эфир не выходит ничего, потому что проводу нечем выходить. Регистратору нечего писать, потому что регистратор пишет борт, а не кадета. Моно не из бедности. Моно потому, что второе ухо остается кабине: двигателю, эфиру, диспетчеру, инструктору. Она получает половину моего слуха, и это предел, под которым я готов расписаться.
— Моно, — повторила она. Так повторяют не слово, а решение. — Возражений нет. Половина слуха. Для сравнения: текущий канал равен нулю. Рост бесконечный. Показатели такого порядка я согласую без торга.
— И «докладывай до», — сказал я, — работает в обе стороны. Ты просила. Я расписываюсь под обеими сторонами сразу.
— Подтверждаю. Докладываю до: этой ночью трижды пересчитаю схему, которую ты сейчас начертишь. Доклад окончен.
Первый доклад по новому правилу поступил через четыре секунды после введения правила в действие. С дисциплиной в этом экипаже все было в порядке.
Слово «экипаж» я подумал, а не сказал. Не потому, что оно было неточным. Потому, что точным.
Гарнитуру мне выдала разборка за четвертым причалом.
Узел связи менял в ту зиму диспетчерские стойки: старые, послевоенного образца, уходили в лом по акту «оборудование связи, устаревшее». Слово «устаревшее» в акте меня отдельно устроило. Правилу будет не так одиноко в этой графе.
На разборке стойки лежали уже выпотрошенные, но гарнитуры болтались при них на штатных крюках: разборку интересует медь, а уши ей ни к чему. Слесарь смены проследил мой взгляд и оценил его правильно.
— Гарнитуры? Возьми обе, — сказал он. — У второй ухо мятое. Диспетчера тоже бывают мятые, а слышат.
Я взял обе, расписался в тетради выноса, «лом цветной, две единицы», и с этой росписью стал владельцем легенды.
Легенда вышла лучшей из возможных, потому что совпадала с правдой во всех проверяемых точках. Моно-гарнитура от списанной диспетчерской стойки. Взята с разборки. Вынос оформлен. Акт списания существует, инвентарный номер стойки стоит в акте, слесарь подтвердит, тетрадь подтвердит. Хочешь проверить: иди и проверяй, каждая дверь на маршруте проверки открыта заранее. Провод я прозвонил один раз и забыл. Легенду я проверял трижды: сходил к акту, сверил номер, перечитал собственную роспись в тетради выноса. Провод отвечал за звук. Легенда отвечала за все остальное.
Гарнитура была того образца, который я видел всю жизнь. На другом конце Империи, в диспетчерской над сортировочной станцией, на дежурствах, которые начинаются за час сорок до составов. Мысль дошла до слова «образца» и попросилась дальше. Дальше я ее не пустил. Есть мысли, которые не разворачивают не потому, что они тяжелые, а потому, что они умеют разворачиваться сами, без команды, в самое неподходящее время. Эта подождет своего времени. Оно у нее будет.
Собирал я три вечера, наверху, в нычке, подняв добычу вечерней развозкой под роспись в той же тетради. Из двух гарнитур получился один наушник: капсюль от первой, мембрана промыта и просушена, дужка отпилена вовсе, шнур перепаян на мягкий, в серой казенной оплетке, разъем подогнан под служебное гнездо питбоя так, что входил с тем самым звуком, с каким хорошая деталь признает хорошее гнездо. Под чашкой летной гарнитуры вкладыш не прощупывался совсем. Я проверял в темноте, на ощупь, и еще раз при свете: сначала глазами человека, которому за находку ничего не будет, потом глазами человека, которому будет. Оба остались недовольны только тем, что искать нечего. Провод уходил за воротник и вдоль ремня в карман, который я за вечер пришил изнутри куртки. По исполнению это было лучшее из моих швейных изделий, что говорит не о кармане, а об остальных изделиях.
Первое включение сделали в нычке.
— Проверка канала, — сказала она. В ухе.
Голос был тот же. Расстояние другое. Динамик нычки всегда был рядом: у стены, в железе, в метре. Наушник был здесь. Я не нашел для этой разницы технического термина и решил, что ей он тоже не нужен.
— Как слышно? — спросила она.
— Ближе, чем положено по схеме.
— Схему я пересчитала трижды. Расстояние в ней не нормируется. Что-нибудь еще?
— Нет.
— Тогда регламент сигналов. Кашель одиночный: прекращаю передачу немедленно, возобновляю по команде «дальше». Кашель двойной: молчу до конца полета. Кашель тройной: квалифицируется как двойной. Поправки на настоящую простуду регламентом не предусмотрено.
— А если я действительно простыну?
— Тогда я буду молчать лишнее. Молчать лишнее я умею. Стаж третий год.
Мы репетировали неделю, по вечерам, вполголоса. Я кашлял, она замолкала, я говорил «дальше», она возобновляла с того же слова, на котором остановилась, с точностью, от которой делалось смешно и спокойно одновременно. Опыт вторых баритонов пригодился: год в хоре я держал паузу лучше всех в шеренге, и вот теперь выяснилось зачем.
