Мальчик из Ямы 3: Летные Часы (СИ) - Герко Гизум
Он вписал оценку. Нажим был тот самый, который слышно.
— Но я остаюсь при своем, — сказал Кассель, не поднимая головы. — Ваша чистота стоит на чем-то, чего нет в ведомости, и вы мне это не назвали. Значит, я буду смотреть дальше. Графа заведена, места в ней много.
— А если бы я назвал?
Он поднял глаза, и я пожалел о вопросе раньше, чем он ответил.
— Тогда я бы вписал в графу название и закрыл ее, — сказал Кассель. — Ваши тайны, кадет, по моему предмету не проходят. Мне надо знать, чему учить остальных девяносто человек, если один из них летает по правилу, которого нет в моем курсе. Свободны.
Я взял книжку и ленту и пошел к двери, и на четвертом шаге он сказал мне в спину, ровно, без интонации, тем голосом, которым выдавал пределы:
— Чисто летаете. Слишком чисто для ваших часов.
Фраза была короткая и вся состояла из похвалы, если вынуть из нее второе слово. Я вышел в коридор, и провод под воротником весил втрое больше, чем при взвешивании.
Глава 12
Вахтенный журнал
Новые вещи становятся бытом с разной скоростью. Форма приживается за месяц. Ставка приживается за неделю. Провод под воротником прижился за четыре полета: на пятом я поймал себя на том, что проверяю его тем же движением, каким проверяю ремни, и в том же месте списка. Между «застегнуть куртку» и «не забыть голову».
Апрель шел по расписанию. Учебные вылеты стояли в сетке по одному через неделю, остальное время программа держала поток в аудиториях, тетрадь считала свое без праздников. После мартовской подмены цифры в ней перестали быть событиями и снова стали цифрами, и меня это устраивало: событие требует внимания, цифра требует только честности, а честность у меня дешевле внимания.
«Докладывай до» тоже стало бытом, и вот это оказалось самым странным. Я думал, привыкать придется к голосу в ухе. Привыкать пришлось к себе: к тому, что решение, произнесенное вперед, весит иначе, чем решение молчаливое. Молчаливое можно передумать и сделать вид, что так и было задумано. Произнесенное стоит на месте и смотрит на тебя. За месяц я произнес вперед столько решений, сколько за прошлый год не произнес вслух вообще слов, и обнаружил, что вру себе реже. Не потому что стал лучше. Потому что появился регистратор.
Регламент кашля работал. Поправка «весна» работала тоже: в апреле кашлял весь поток, и одиночный кашель в эфире стоил не дороже скрипа кресла. Мири квалифицировала мои по звуку, не переспрашивая, и однажды выдала сводку, которую я записал бы в устав, если бы устав принимал такое: «За неделю кашлей: девять. Ложных: девять. Регламент исправен. Простудой не пользовался ни разу. Отмечаю как расточительность».
Подмена в апреле выпала одна, грузовая, в пределах узла: перебросить порожнюю платформу с четвертого причала на второй, сорок минут вместе с ожиданием. Скучный рейс, каких у меня в тетради лежало уже под сотню, только теперь скучные рейсы шли с сопровождением. Я доложил «до» про ранний выход на глиссаду, потому что диспетчер второго причала любил, когда к нему приходят сверху и заранее, и получил «принято» до того, как договорил обоснование.
— Обоснование можно не заканчивать?
— Обоснование слышно по тону на втором слове. Дальше идет оформление. Оформление принимаю оптом.
Служба объективного контроля прилагалась. Я к ней прилагался тоже, и оба мы делали вид, что структура утверждена давно, а не месяц назад в этом же эфире. Часы легли в тетрадь буднично, между нарядом и ужином, и я поймал себя на том, что не помню, какая цифра была до. Раньше помнил всегда. Хороший признак, записал я. Адрес перестаешь сверять на каждом шаге, когда дорога выучена ногами.
Ночами питбой ел.
Это тоже был новый быт, и его я слышал ушами. Свист теплоотвода шел сериями: короткая, пауза, короткая, потом длинная ровная нота, это она раскладывала принятое по полкам. Учебная сеть кампуса ночью стояла пустая, как столовая между сменами, и с моего профиля в нее уходили запросы: навигация вторая ступень, топливная автоматика, тактика до звена, архивы разборов. Малыми порциями, вперемешку с типовыми кадетскими глупостями вроде «нормативы по строевой» для достоверности. Профиль выглядел как зубрила, у которого весной сдали нервы. По кампусу таких профилей ходили десятки, только их владельцы днем имели соответствующие лица, а я высыпался.
Объемы она назначала себе сама, и в первую же ночь согласовала со мной то, что согласованию не подлежало:
— Объем в сутки ограничен. Ограничение мое, добровольное. Наименование режима: диета.
— У людей это называется ужин по талонам.
— Внесено. Второе наименование точнее: диету выбирают, талоны выдают. Талоны выдаешь ты. Ем по талонам, называю диетой. Обе стороны сохраняют достоинство.
Я хотел сказать, что достоинство тут сохраняет одна сторона, а вторая просто ставит подпись, но не успел: свист ушел в длинную ноту, ужин продолжился без меня.
Утром Дэйв сел на койке, послушал и сказал в пространство:
— Сверчок ночами поет сытнее. К весне отъелся.
Пространство не возражало. Я тем более.
Бумага пришла ко мне из доков, как приходило из доков все стоящее в моей жизни, включая саму жизнь.
В субботу, которую я по обыкновению отработал внизу, контора дока чистила архив. Такое случается реже, чем ремонт, и выглядит страшнее: из окна конторы вниз, в контейнер вторсырья, стопками шла бумага, пережившая три инвентаризации и двух начальников узла. Писарь стоял у контейнера с ведомостью и следил, чтобы списанное было списано, а не унесено, потому что разница между этими словами кормит трибуналы.
Сверху одной стопки лежали журналы. Настоящие, типографские, довоенной печати: серый картон, прошивка суровой ниткой, на обложке крупно «ВАХТЕННЫЙ ЖУРНАЛ», ниже графы для наименования судна и номера борта, пустые. Три штуки, чистые, ни одной записи. Суда, под которые их печатали, не дожили до своих журналов.
Я спросил взглядом. Писарь посмотрел на меня, на журналы, снова на меня, и сделал в ведомости отметку, не меняя строки:
— Бери. Журнал без судна не документ, а бумага. Бумага писчая, вторичная.
Я взял все три. Бумага в кампусе стоила денег, а чистая линованная бумага с полями стоила уважения. Что на обложке написано «вахтенный», меня не смущало: у половины моих конспектов обложки были от других дисциплин, и дисциплины пока не жаловались.
Вечером в нычке я рассказал про чистку архива. Я рассказывал ей про доки всегда: это был самый старый наш вечерний обычай, старше всех регламентов. Про журналы я сказал две фразы: что взял три, и что писарь произнес формулу, годную для устава. Она помолчала ровно столько, сколько молчит человек, дочитывающий страницу.
— Формула зафиксирована, — сказала она. — Пригодится.
Я тогда не спросил, куда. У меня было три журнала чистой бумаги, и я чувствовал себя богатым. Богатые невнимательны.
Через два дня, ночью, в наушник, она сказала то, ради чего, как выяснилось, молчала два вечера:
— Доклад. Событий стало больше, чем логов. Лог фиксирует, что было. Мне нужно фиксировать, что это значило.
Я лежал и слушал. По интонации это был доклад «до», а по регламенту докладывается то, что меняет план.
— Завожу документ, — продолжила она. — Разделы: наблюдения. События. Заявленные намерения. Наименование: «Вахтенный журнал». Наименование заимствовано. Источник заимствования одобрен владельцем формулы: журнал без судна не документ. Судно имеется. Основание достаточное.
Наименование она произнесла один раз. Я услышал его, как слышат номер приказа: целиком, без повтора, с пониманием, что переспрашивать не принято.
— А закрытая часть протокола? — спросил я. Про нее я знал с осени: место, куда уходили ответы на мои лучшие вопросы.
— Вошла в состав. Разделом. Доступ не изменен.
— То есть не изменен никак.
— Подтверждаю. Граница прежняя. Она хорошо себя показала.
Граница действительно была прежняя, и я знал ее на ощупь, как знают край верстака в темноте. Третий год я не заглядывал в то, что она не показывала, и не просил показать. Не из деликатности. Из инженерных соображений: узел, который работает, не вскрывают ради любопытства, а этот узел работал так, что на него можно было вешать нагрузку. Любопытство у меня было. Я держал его там же, где держал прочий неиспользуемый инструмент: смазанным и на полке.
