Мальчик из Ямы 3: Летные Часы (СИ) - Герко Гизум
Пять минут я потратил на арифметику. Она была короткая и вся сходилась.
Сто девяносто два часа за спиной. Четыре впереди. Ноль в кармане. Оплата после посадки. «Смена скучает» в той графе обоснования, которой не существует ни в одном бланке, и потому она надежнее всех существующих. Долгов ноль. Войн ноль. Неподанных бумаг ноль. Неотвеченных посланий ноль. По всем позициям, по которым человек может быть должен, у меня было сведено. Чистый лист, и не тот, который выдают, а тот, который заработан. Снаружи они неотличимы. Изнутри разница решает все.
Где-то в этой арифметике жила и цель. Сто сорок один. Два года она висела впереди, как дальний маяк: недостижимо и точно. Я собирался устроить этой цифре праздник, я знал, каким почерком запишу ее в тетрадь и сколько просижу потом в кабине просто так, по праву победителя. Цифра праздника не дождалась. Она прошла буднично, во вторник, между корытом и прицепом, и обнаружилась задним числом, уже перевыполненная. Я готовил ей торжественную встречу. Я пришел к ней, как приходят на работу. С предварительного было видно, что это правильный способ приходить к целям: у целей, к которым являются с оркестром, обычно не бывает продолжения, а у моей продолжение начиналось через четыре часа лета.
Майор Кассель так и не узнал, что участвовал в гонке. Он читал теорию летного дела, стучал мелом, вытирал доску указкой с резинкой и выпускал в небо людей, обгонявших его карьерный налет к третьему курсу. Лучшие ориентиры вообще не знают, что они ориентиры: у них это выходит само. Я мысленно приложил руку к козырьку: мелу, указке и главной заповеди. Верь прибору. Я верил. Просто мой главный прибор не значился ни в одной ведомости, и поверку он проходил не в лаборатории.
Вторую колонку я в это утро не выписывал. Она была при мне.
Часы я считал три года: столбиками, вехами, зарубками. Цену им я знал до сотых: почем выдает их Румб, почем принимает летная книжка, сколько стоит час, если менять его на сон, и сколько, если на еду. Твердая валюта, я в ней разбирался. Но у всякой валюты однажды спрашиваешь себя, в чем ты хранишь состояние. Я спросил. Ответ лежал во второй колонке, у которой не было названия и которую никто не заводил: она завелась сама.
Я считал часы. Валютой оказался голос в наушнике.
Мысль встала на свое место тихо, без торжеств, как становится деталь, для которой три года держали посадочное гнездо и точили его по факту, не признаваясь себе. Записывать ее в тетрадь я не стал. Есть записи, которые не нуждаются в бумаге: носитель у них надежнее и всегда при себе.
— Т-19, исполнительный.
Я вывел буксир на полосу. Он встал под тягой и ждал по-рабочему, как ждет человек с лопатой у края канавы: без нетерпения, без позы, с полным пониманием объема работ. Полоса лежала прямая, сухая, прогретая последним летним солнцем. Небо над ней было выдано казенным порядком, четыре часа по маршрутному листу, и я собирался принять всю поставку без остатка.
И тогда в наушнике заговорили. В полный голос.
— Итоговая сводка, курсант. Часов к посадке: сто девяносто шесть. Кредитов: ноль. Титулов: один. Войн: ноль действующих. Напарница: в наличии. Разрешение на взлет получено. Мое.
Такого голоса не было ни в одном регламенте. Не шепот ночной нычки, не строка доклада, уложенная в допуск. Полный, свободный, с интонацией без второго слоя, потому что первый наконец был достаточно хорош и в подкладке не нуждался.
Я прогнал сводку по всем правилам приемки и не нашел ни одной ошибки. Ни в цифрах, ни в порядке строк, ни в последнем слове. Все, что можно было бы к ней дополнить, уже стояло в строке про наличие.
Ответа не требовалось. На доклады такой точности не отвечают. Их подтверждают исполнением.
Я отпустил тормоза.
Т-19 пошел, тяжело и честно набирая ход, как набирает его все настоящее. Контейнер принял разгон без единого лишнего звука: арестант оказался с понятием. Полоса шла навстречу быстрее, быстрее, стрелки всех трех поколений сошлись каждая на своей отметке, и тяга, вся, какая была подписана и какая не была, встала за спину.
Полоса кончилась. Начался воздух. Вверх.
