Мальчик из Ямы 3: Летные Часы (СИ) - Герко Гизум
Итого лето дало тетради тридцать восемь ровно, а с хвостом весенних доковых, ждавших заверения, наросло сорок и восемь десятых незасчитанного. Тетрадь показывала семьдесят два. Больше половины адреса. Я посмотрел на цифру и не стал ничего к ней приписывать: есть цифры, которые сами себе комментарий.
Закрывался пакет буднично, и в этой будничности было свое торжество. Кассирша дока выдала ведомость номер два: тринадцать десять чистыми, за погрузо-разгрузочные работы при четырех перегонах, включая тот, что уехал из первой ведомости. Деньги легли к деньгам: тридцать пять девяносто на руках, больше, чем я держал когда-либо. Кубышку гоночного дня, ту, целинскую, что я поставил на себя в гонке и не получил назад, хотя пришел первым, я в это сравнение не брал: те деньги были поставлены, эти заработаны, и пахли они по-разному. Заработанные я по дороге к развозке пересчитал в билеты до Целины, туда и обратно, и вышло, что до пары билетов не хватает заметно меньше, чем прошлым летом. Пересчитал второй раз и закрыл тетрадь. Осень в графике стояла раньше Целины, а резерв, как у меня записано с первого курса, не тратят на желания.
Румб выдал выписку через окошко будки, не спускаясь: два спуска за лето исчерпали, видимо, годовую норму. Бланк был тот же, что весной, печать та же, старше меня на двадцать лет, почерк тот же, в два знака. Только под печатью теперь лежало целое лето. Я отнес выписку в учебную часть в первый же день по возвращении, и писарь вписал в летную книжку сорок и восемь десятых, с выражением человека, который переписывает чужое наследство и старается не завидовать. Книжка показала семьдесят два. Тетрадь показывала семьдесят два. Две бухгалтерии, казенная и моя, впервые с весны сошлись в одном числе, и я дал себе целую минуту просто посмотреть, как они стоят рядом и не спорят.
На прощание репродуктор третьего причала щелкнул и сказал мне вслед шесть слов:
— Осенью учись. Субботы мои. Зимой приходи.
Я кивнул будке. Из будки не ответили: разговор был окончен еще до кивка. Матрас аварийной койки я оставил заправленным так, как заправляют койку в доме, куда собираются вернуться.
Материалы я взял там же, при доках, пока не сдал пропуск. На разборке за четвертым причалом лежал списанный теплообменник с приборной стойки, и пластины у него были живые: цветной лом, некондиция, по акту шесть сорок. Крыльчатка от вентилятора той же стойки потянула на кредит восемьдесят. Компаунд, хомуты и метиз россыпью добрали до восьми восьмидесяти. Слесарь смены, оформлявший акт, посмотрел на мой отбор с уважением старьевщика к коллеге: я брал не то, что блестело, а то, что проводило тепло.
Остальное добрала Ольда, уже на кампусной стороне, у внешнего КПП. Я шел от шлюза развозки со своим ящиком и свертком пластин и еще не открыл рта, когда она сказала из глубины будки:
— Шестьдесят.
В свертке, который она выложила на прилавок, оказался уплотнительный шнур, за которым я шел, суконка, про которую я забыл, и полоска войлока, про которую я узнал, что она мне нужна, только на второй ночи сборки. Я отдал шестьдесят сотых и не спросил, откуда она знала про войлок. Есть вопросы, которые портят торговлю.
— Осень, кадет, — сказала Ольда вместо прощания, и это прозвучало как отметка в календаре, который ведется без меня, но на меня.
Кампус наполнился за двое суток, как и год назад: навесное вернулось, несущее сделало вид. Но уже на первом построении стало понятно, что этот год будет другим. Программу третьего курса составляли люди, которые ели что-то не то и хотели поделиться. Навигация пошла второй ступенью, двигатели третьей, тактика малых групп появилась вовсе ниоткуда, летная практика удвоила смены, а самоподготовка, единственная резиновая графа расписания, была порезана нарядами до состояния приправы. Поток взвыл к концу первой недели. К концу второй выть перестали: не хватало дыхания.
Лазарет наполнился к середине сентября, и наполнился по-новому. Тум, немолодой сверхсрочник из приемного покоя, латал не сломанных, а стертых: сорванные на полосе препятствий ладони, спины, прихваченные грузовой практикой, глаза, посаженные ночной штурманской подготовкой до состояния, когда таблицу проверки зрения читают на слух. Очередь на пересдачи выстроилась уже к первому рубежному контролю и с тех пор не рассасывалась, только менялись лица. Для моего хозяйства это означало то же, что и всегда: чужие хвосты освобождали летные окна, а мои заявления, заряженные с вечера, встречали эти окна первыми. Совесть по этому поводу молчала. Я не отбирал небо у товарищей: товарищи сдавали его сами, под расписку, в учебной части.
Навигация второй ступени открылась фразой преподавателя, которую я записал: «Прибор говорит, где вы находитесь. Расчет говорит, где вы будете находиться. Третий курс существует, чтобы вы пережили день, когда они скажут разное». Двигатели третьей ступени открылись без фраз: открылся картер, и в него по очереди заглянул весь поток, как заглядывают в собственное будущее. А Кассель, приняв нас после лета, оглядел аудиторию с видом приемщика, сверяющего груз с накладной, и объявил программу года одним абзацем:
— На втором курсе я учил вас не верить себе. Усвоено не всеми, но лучшие из вас уже не верят себе уверенно, без надрыва. Курс третий: не верить друг другу. Дружбы в экипаже я не требую, кадеты, потому что дружба в паспорте прибора не значится. От экипажа я требую одного: чтобы каждый знал поправку соседа так же, как свою. Снаружи это неотличимо от доверия, и я допускаю, что изнутри тоже, хотя здесь могу и ошибаться. Кто покажет мне разницу, тому годовую поставлю досрочно.
Он ошибался редко и в главном не ошибся и теперь: год у меня действительно выходил про экипаж. Просто состав экипажа в его ведомости не значился.
Программа жрала всех, и жрала без разбора чинов, и на этом фоне обнаружилось явление, которое я наблюдал с интересом энтомолога. У наследственных кадетов рассасывались свиты. Еще весной вокруг каждой громкой фамилии кормилось по три, по пять человек: подносили, смеялись, занимали место в столовой. К середине осени свитские бегали за собственными хвостами по пересдачам, и громкие фамилии ходили по кампусу в одиночку, с непривычным выражением человека, вышедшего на мороз без шапки. Я записал в тетрадь наблюдение, из тех, что не относятся к технике, но относятся к устройству мира: свита это животное мирного времени.
Крас ходил один с самого начала, ему рассасываться было нечему. Он появился на первом построении с лицом человека, который лето провел так же, как я, только в другом месте и молча, и с первого дня взял темп, от которого у половины потока темнело в глазах. По моим прикидкам, мы с ним шли ноздря в ноздрю и по часам, и по сотым, но проверить было негде: до первого среза рейтинг молчал. Зато у меня был другой прибор. В столовой Крас начал брать двойную кашу. Он подходил к раздаче, ставил поднос и говорил Деду одно слово:
— Двойную, кадет.
И Дед накладывал двойную, молча, как заправляют технику по расходной норме, а не по вкусу. Я мерил программу по Красовой каше, как меряют тягу по факелу: пока двойная, программа работает на полных оборотах. Прибор был честный: сам Крас соврать бы еще смог, аппетит никогда.
Ежегодная фактура прошла вторым кругом, по накатанному. Каптенармус поставил меня к стенду с короткой левой опорой, снял мерку, посмотрел в прошлогоднюю графу, потом на меня, потом снова в графу.
— В плечах плюс четыре, — сказал он с интонацией ревизора, обнаружившего излишки. — Стенд так быстро не врет. Где брал?
— На погрузке.
— Сдай, где брал. Форма по плечам не догонит до зимы, ходи так.
Гравитация плаца, по замерам потока, выросла против прошлогодней еще на три процента. Легенда о генераторе тяжести, работающем от кадетского уныния, получила уточнение: за лето генератор прошел профилактику и теперь перевыполнял. Кто-то с навигационного профиля посчитал, что при таких темпах к выпуску мы будем весить как на транспорте под полной загрузкой, и предложил внести это в характеристики потока как достижение.
