Мальчик из Ямы 3: Летные Часы (СИ) - Герко Гизум
Второй перегон стоял в графике через неделю: двое суток, туда порожняком, обратно с секциями ограждения для станции метеообеспечения. Порожняком корыто скучало и рыскало, я парировал и к концу второго часа выучил его рысканье наизусть, как выучивают чужую походку. Пять и восемь десятых летного, погрузка силами станции, я при погрузке за старшего и единственного. На разборе ночью Мири выдала одиннадцать замечаний, ровным голосом, с привязкой ко времени, и в конце добавила:
— Раздел получил наименование. Архив упущенной пользы. Одиннадцать единиц хранения за сегодня. Итого двадцать.
Я сделал вид, что не расслышал названия. Получилось неубедительно: со слухом у меня все в порядке, и она знала это лучше санчасти, по своей телеметрии. Название было точное, как все, что она делала, и именно поэтому его не хотелось слышать. Есть формулировки, которые описывают положение дел настолько верно, что начинают его менять.
В конце месяца контора закрыла ведомость. За погрузо-разгрузочные работы при двух перегонах мне причиталось к выдаче двенадцать шестьдесят, чистыми, без удержаний: цену двери я выплатил Империи еще прошлым летом, а дверь с тех пор не дорожала. Кассирша дока отсчитала деньги и сказала «чистыми» с той же интонацией, что год назад, будто ставила печать. Про часы в этой ведомости не было ни слова, и это была самая честная бумага дока: она врала ровно в одном, заранее известном месте. Империя не платила кадету за небо. Империя платила кадету за ящики. Небо шло к ящикам довеском, бесплатным приложением, и все стороны делали вид, что так и задумано. Я делал вид старательнее всех. Мне это было выгоднее всех.
Собственно, это и были серые тропы, вся механика целиком, как она есть. Белым ходили штатные экипажи, по расписанию, за оклад. Черного в доках не водилось: Румб бы не потерпел, а что не потерпит Румб, того не существует в природе. Между белым и черным лежали маршруты, по которым надо было гонять старье, резерв и корыта: работа, которая штатному пилоту стоит дороже, чем стоит сама. Для этой работы в регламентах давно, еще до войны, была предусмотрена трещина нужной формы: кадет со второго курса допущен к вспомогательным полетам; вспомогательная служба вправе привлекать допущенных под ответственность диспетчера; налет у стороннего эксплуатанта засчитывается по заверенной выписке. Три параграфа из трех разных книг. По отдельности каждый был скучен, как опись. Дочитал их все три, по общему мнению кампуса, один человек на заведение, и человек этот в данную минуту как раз пристегивался. Сложенные вместе, они давали дорогу, по которой пустое корыто перегонялось за цену грузчика, диспетчер закрывал график, а кадет уносил часы. Все были в выигрыше, и потому дорогу никто не закрывал. Серой ее звали не за незаконность, а за цвет: этим маршрутам не полагалось ни парадной окраски, ни имен, только номера, и пыль на них не вытирали.
Третий перегон дали в конце месяца, и он был первым, где график показал зубы. Трое суток, узел снабжения, обратно с грузом расходников. На подходе к узлу выяснилось, что мое грузовое окно сдвинули на шесть часов: встречный конвой шел с приоритетом, и очередь ожидания висела в зоне гроздью, как виноград. Шесть часов в зоне ожидания были тем самым временем, которое идет и не засчитывается, худшим из состояний вещества. Я запросил у диспетчера узла не грузовое окно, а техническое: контрольная проверка топливной системы, борту требуется причал на сорок минут, работа силами экипажа. Техническое окно шло по другой очереди, пустой. Диспетчер узла помолчал, сверился с чем-то у себя и дал добро. Топливную систему я действительно проверил: мерная рейка, замер, запись в формуляр, все честно, сорок минут как одна. А когда борт уже стоит у причала, перевести техническую стоянку в грузовую операцию можно одной строкой в журнале узла, и очередь тут ни при чем: очередь существует для тех, кто снаружи. Бумага, поданная в правильную графу, работает в небе так же, как на земле. Забор был другой, дырка того же семейства.
Домой мы пришли в свое окно, с грузом, при боковом порыве на швартовке. Порыв пришел на последних метрах, я парировал, кранцы приняли, железо простило: у железа допуски. Румб спустился из будки к причалу второй раз на моей памяти, посмотрел не на меня, на швартовы, и сказал три слова:
— Рано пришел. Правильно.
В тетради у него в этот вечер появилась третья пометка. В моей тетради появилось шесть и четыре десятых часа, итого пятьдесят семь и четыре. Сорок с лишним процентов адреса, обведенного год назад двойной чертой. Кривая не просто перестала гнуться не туда: она начала гнуться туда со скоростью, которой я сам еще не до конца верил и потому проверял арифметику дважды, как стрелку-оптимиста.
Ночью в бытовке ожил наушник. Разбор третьего перегона Мири считала дольше обычного: телеметрия со швартовкой при порыве, с техническим окном и с шестью часами несостоявшейся очереди была самой богатой добычей ее лета. Я лежал, слушал остывающее корыто за стеной и ждал привычного ровного голоса с привязкой ко времени.
Голос пришел ровный. Ровнее обычного.
— Тринадцать замечаний по сегодняшнему полету. Ты услышишь их через шесть часов после того, как они могли тебя спасти. Архив упущенной пользы пополнен. Емкость архива не бесконечна.
Глава 8
Свист
Питбой стал теплым.
Заметил я это не приборами, а ладонью, как замечают такие вещи все, кто вырос при технике. В конце лета, после ночного разбора очередного перегона, в бытовке третьего причала, я по привычке положил руку на кожух, прежде чем убрать машинку в скатку, и рука задержалась. Зимой кожух держал температуру кубрика. Под зарядкой теплел, как теплеет любое честное железо. Теперь он был теплый по-другому: ровно, глубоко, изнутри. Так бывает теплым лоб человека, который работает вторые сутки и не признается.
Причину я знал. Причина считала.
За лето ее стало больше. Не в граммах: в задачах. Телеметрия шести перегонов, разборы, кривые, которые она гоняла по ночам, архив упущенной пользы, пополнявшийся с каждым вылетом, и ночные учебные пакеты, которые она принимала с моего профиля и разбирала до рассвета. Вычислитель, который считает больше, греется больше: это не характер, это физика. А у грева есть потолок. Упрешься в потолок, и машинка начнет сбрасывать обороты, тихо, без жалоб, по внутреннему регламенту: сначала медленнее, потом еще медленнее, потом начнет выбирать, что считать, а что отложить.
«Емкость архива не бесконечна», сказала она мне в конце того разбора, и сказано это было ровным голосом, ровнее обычного. Человек в такой фразе услышал бы упрек. Ухо, выросшее при технике, услышало другое: техническое задание. Память я ей добавить не мог: память покупается по учету, а все, что покупается по учету, оставляет след, и след этот читают люди, которым не надо читать ничего про мой питбой. Зато тепловой потолок не покупается. Тепловой потолок снимается руками.
Я записал в тетрадь одно слово: «теплоотвод». И рядом, по привычке сметчика: «до холодов».
Последние перегоны лета прошли так, как проходят дела, когда им не мешают. График, показавший в первый месяц зубы, к концу лета вел себя прилично, как ведет себя всякий хищник, выяснивший, что его выучили. Перегон четвертый: корыто с секциями насосной станции до узла снабжения, шесть и одна десятая часа. Перегон пятый: порожняком туда, сборный груз обратно, четыре и две, а где-то посреди погрузки, в начале августа, мне исполнилось семнадцать; вспомнил я об этом только назавтра, за утренней кашей, и счел праздник состоявшимся. Перегон шестой, последний: четыре и три, с попутным ветром, который я не заказывал и потому принял с благодарностью. Указатель топлива по-прежнему врал в плюс на свои восемь процентов, но мы с ним за лето выяснили отношения до конца: он показывал хорошее настроение, я считал топливо руками, и при встрече мы здоровались, как здороваются сослуживцы, про которых оба знают, кто ведет документацию.
