Мальчик из Ямы 3: Летные Часы (СИ) - Герко Гизум
Наверх, в кампус, я выбрался в первое же свободное воскресенье, как себе и обещал. Кампус летом был знакомым по прошлому году зверем: несущее на месте, навесное разъехалось, тишина стояла служебная, как в отсеке между вахтами. В кубрике все несло службу согласно летнему расписанию: койки в чехлах, примус под пломбой из припоя, и лампа на моей тумбочке, накрытая от пыли куском чистой ветоши, которого я ей не оставлял. Ветошь была сложена вчетверо, углы к углам. Я знал только одного человека в расположении, который складывает ветошь углы к углам, и человек этот заведовал летним котлом. Выходило, что Дед заглядывал в кубрик и произвел над лампой действие, не предусмотренное завещанием. Формально это следовало квалифицировать по пункту два: тронул, признайся письменно, форма произвольная. Я подумал и решил, что накрыть не значит тронуть. Устав охраняет предмет, а не пыль на нем. К тому же истребовать с Деда письменное признание не взялся бы и трибунал: у трибунала выборка короче.
В столовой Дед мне молча положил добавку, чем окончательно закрыл вопрос о ветоши: у нас с ним теперь была общая бухгалтерия еще по одной части. Я доложил, что жив, работаю на перегонах, часы идут. Дед выслушал, как слушают сводку с фронта, на котором воюет не его полк.
— Кормят? — спросил он единственное, что считал подлежащим проверке.
— Малый летный. Выторговал.
— У Ронта выторговал? — Дед впервые за два года при мне назвал интенданта дока по фамилии, и в голосе его прозвучало что-то среднее между недоверием и приемкой узла. — Банку сгущенки он тебе, конечно, списал в бой тары.
— При погрузке.
— Школа старая, — сказал Дед с удовлетворением архивариуса, нашедшего документ на месте. — Ешь давай. До осени, кадет.
«До осени» я уже разбирал на смыслы, по дороге от будки Ольды, и насчитал тогда три. Дед забрал себе третий, календарный, тот, что я тогда отдал лету: котел на месте, осенью приходи. Теперь у каждого смысла был свой хозяин, и я начинал коллекционировать оттенки, как Румбовы молчания.
Вечерняя развозка вернула меня вниз, к балансу. Между перегонами жизнь при доках стояла на трех опорах: работа по ведомости, столовая смены и фольклор. Фольклор был отдельной статьей довольствия и выдавался без нормы. За длинным столом столовой смены перегонщики, штатные и пришлые, рассказывали про корыта, и у каждого корыта в этих рассказах была длинная биография и короткий приговор, всегда один и тот же: долетает. Лучшую байку месяца рассказывал старший перегонщик с четвертого причала: про своего напарника, который лет десять назад заснул на пятом часу перегона, а корыто дошло само и пришвартовалось так, как напарнику ни разу не удавалось бодрым. Смена кивала. Я тоже кивал и не рассказывал про стрелку-оптимиста: у меня еще не было стажа на право голоса за этим столом. Стаж здесь мерили не часами, а перегонами, и в моей графе стояла единица.
Была у доковых вечеров, впрочем, и еще одна опора, кроме фольклора. В ту же неделю, между первым перегоном и вторым, я вышел после смены из бытовки глотнуть воздуха и услышал за пакгаузами звук, которого в доках не бывает ни по какому графику: тупой, кожаный, с присвистом, и следом рев, какой стоит на погрузке, когда контейнер сел на место с первого раза.
Жара к девяти спадала. Днем бетон у пакгаузов калился так, что на нем можно было печь блины без всякой плиты, а к вечеру отдавал тепло обратно, снизу, через подошвы, и воздух над ним дрожал, как над соплом на холостых. На этом бетоне бригады шестого и четвертого причалов гоняли мяч. Ворота были из ящиков из-под крепежа, по ящику на штангу, мяч латаный, штопанный суровой ниткой по старым швам, и летал он с тем самым присвистом, потому что дышал через шов. Правил я не знал. Я вообще, если честно, в жизни не играл в мяч: на Целине круглое долго не живет, его или разбирают на прокладки, или оно укатывается в яму, а в яму за ним не лазят, у ямы свои порядки. Ямы и гонки у нас были, мяча не было.
В воротах шестого стоял бригадир, тот самый, с шеей, на которой можно было размечать резьбу, и вратарем, по всему было видно, служил по возрасту и без всякого призвания. Увидел меня, вытер лицо подолом майки и замахал так, что проще было подойти, чем делать вид, будто не заметил.
— О, Яма-Сборочная-Целина! Иди сюда, становись на ворота, мне по полю побегать надо, пока я тут у вас совсем не закис. Ловить-то умеешь? Раз стропы ловишь, мяч поймаешь, он легче.
Я честно сказал, что мяча в руках не держал ни разу. Бригадир ответил, что это даже лучше: переучивать не придется, и ушел в поле, топая, как платформа на стыках.
Я встал между ящиками. Первые минуты я только смотрел, как мяч ходит по бетону, и понял про эту игру главное: она устроена как погрузка без крана. Все бегут, все орут, и никто не знает, где у груза центр тяжести, пока он не прилетит тебе в руки. Четвертый бил по воротам часто и мимо, ящики стояли, я стоял. Один раз мяч пришел низом, я упал на него, как падают на шланг, который вырвался из рук и мечется, и шестой одобрительно загудел. Бетон под локтями был горячий, как противень, и пах дневной пылью и мазутом, а пот заливал глаза так, что мяч я ловил больше по звуку.
А потом мяч попал к бригадиру. Разогнался он от самой середины, тяжело, как разгоняется порожнее корыто, и ударил так, что у ящиков, по-моему, дрогнули гвозди. По науке такие удары, наверное, берут как-то иначе. У меня вместо науки был живот. Мяч пришел в него целиком, со свистом через шов, и выбил из меня весь воздух, какой я набрал за день. Я сложился пополам, как складной метр, сел на бетон и обнаружил, что мяч у меня в руках. Держал я его так, как держат на стропах контейнер с неизвестным центром: крепко, всем, что есть, и не собираясь отпускать до команды.
Обе бригады легли. Четвертый хохотал оттого, что гол не вышел, шестой оттого, что не вышел гол у собственного бригадира. Сам бригадир хохотал громче всех, присев посреди бетона и хлопая себя по коленям.
— Держит! Мужики, вы видели, он держит! Я этим ударом прошлым летом ворота на третьем причале снес, вместе с ящиками и со сторожем, сторож до сих пор заикается! Кто тебя так ловить учил, Целина?
Ответить я не смог: воздуха на слова еще не было. Я сидел на бетоне с мячом в обнимку, дышал через раз и чувствовал, что лицо у меня расползлось само, без спросу, и собрать его обратно не получается.
Играли, пока солнце не легло на степь. Садилось оно долго, красное, сплющенное жарой, и пыль, которую мы подняли с бетона, висела в этом свете, как стружка в луче над станком. Кто выиграл, я так и не узнал. Каждая бригада вела счет сама, и оба счета выходили в свою пользу.
Потом кто-то из четвертого открыл пожарный кран на стене пакгауза и раскатал рукав на пару шагов, и пили все по очереди, прямо из ствола, наклоняясь к нему, как лошади к корыту. Вода шла сверху теплая, из глубины холодная, пахла резиной и была лучше всего, что мне доводилось пить. Бригадир, когда подошла его очередь, открыл кран до упора. Ствол вырвался у него из рук, как живой, и прошелся по всей очереди, от первого до последнего, пока его не прижали сапогом. Мокрые хохотали опять, мокрее всех бригадир. Я стоял в хвосте, и мне досталось меньше всех, зато сразу в лицо.
Рукав мне протянули, не спрашивая, чей я и откуда, так, как протягивают своему. Я напился, выпрямился и утер лицо ладонью, а бригадир шестого уже шел к бытовке и бросил через плечо, не оборачиваясь:
— Вратарь, завтра к девяти подходи, как жара спадет. И живот свой приноси, у нас в воротах теперь без него никак.
Кран на четвертом причале все еще кашлял левым приводом. Я год носил в блокноте номер его узла, записанный прошлым летом рядом с другими долгами, и наконец отдал номер слесарю смены. Слесарь посмотрел на бумажку, потом на меня, и во взгляде его читалась сложная работа: он вспоминал, заказывал ли этот узел сам, и решал, обидеться или обрадоваться. Решил не обижаться. Кашель крана был старше нашей с ним разницы в возрасте, и авторство диагноза значило меньше, чем шанс на лечение.
