ZONA. Дилогия (СИ) - Жарковский Сергей Владимирович
На заданный мне вопрос отвечаю: нет, снов я не наблюдал, я всё время был в бодрствующем состоянии и спать не хотел. Много раз я слышал голоса и ходьбу сверху, но привлечь их и дать о себе знать я не мог. Ещё я помню медсестру, приходящую ко мне, она меня успокаивала и ободряла.
При себе на момент моего убийства у меня были военный билет, пакетик с письмами, часы на руке, немного денег. И блокнотик солдатский. Я не знаю, куда всё делось.
На заданный мне вопрос поясняю, что я понимал, что эта медсестра воображаемая, прозрачная. Она была в белом, молодая девушка, наверное, практикантка медицинского училища. На доп. вопрос отвечаю: её звали Дуня Оленева или Дуня Онегина. Поясняю: по фамилии не уверен.
На второй вопрос отвечаю, что больше всего мне хотелось пить и дать о себе знать родителям. Больно было всё время, боль не резкая, не острая, не тупая, а постоянное жжение во всём теле и в голове тоже, похожее на ощущение, когда сгораешь загорая, но сильнее. И не только на коже, а внутри тела тоже.
На показанных мне фотографиях я узнаю кавказца и второго русского, младшего сержанта с усами, который меня не убивал лопатой, но именно он требовал часы. Я мог бы узнать первого русского по голосу, будучи такая возможность мне предоставлена.
Я хочу сказать также, что вину свою по покиданию своего поста по дежурству по ЦИКЛу я сознаю.
Прошу сообщить моим родным данные обо мне, что я погиб и не дезертир.
Ефрейтор Хвостов Ф.Н.
Отвечая на заданный мне дополнительный вопрос показываю, что нападения мной на второй пост (склад вооружений) от 30‑е октября 1987 года я не помню, а как от меня убежал и упал в колодец дежурный СПСВ‑2 в тот же день ночью я помню, а когда тогда же в меня стрелял и ранил в грудь старший лейтенант я тоже помню, но я ответственно заявляю, что его я не провоцировал и не нападал на него. Я просто шёл мимо него и мой внешний вид его напугал. И второго. Я сожалею. От дежурного СПСВ‑2 и остальных я хотел только достать пишущие принадлежности и конверт, чтобы написать родителям. И чтобы он отправил. Я глубоко сожалею о том, что я причина.
По нахождению и привлечению преступников хочу и готов сотрудничать со следствием.
Отдельно хочу выразить личную благодарность доктору Вяткину Игорю Львовичу за добро.
Ефрейтор Хвостов Ф.Н., член ВЛКСМ
10 апреля 1988 г.
ГЛАВА 3
Житкур ошибся, вернуться в домик им пришлось сразу же. Едва только Житкур запер дверь, – топчущийся у крылечка Зубарёв опять грохнулся со своих «дутышах» – благо что навзничь. Это было не дело. Житкур отпер дом и заставил постанывающего сквозь забитый ватой нос Зубарёва переобуться в старые прыжковые ботинки Андрея Витальевича. Снова всё заперли, включили периметр на проникновение, открыли гараж, и вот тут сели, завелись, поехали.
Пятнадцать километров даже с цепями на передних колёсах преодолевали больше часа – и натерпелись, а самое сложное началось именно на бетонке, и слава богу было, что кюветы у исторической дороги мелкие, почти она вровень со степью, без насыпи. Хотя и чуть раньше, посреди разрушенной деревни Житкур, на сохранившемся язычке древнего асфальта перед остовом фундамента памятника погибшим большевикам их хорошо крутануло и поставило на два колеса так, что Житкур на всём свежевыбритом лице ощутил мурашки, а Зубарёв даже подвыл, вцепившись в поручень на панели перед собой руками и ногой.
Когда вышли на траверс Генеральской вышки – взял и опять пошёл дождь со льдом. Где‑то наверху, видать, было здорово теплей и воды было не жалко.
– Это уже прям как масло на масло! – сказал Зубарёв.
– Прорвёмся! – ответствовал Житкур, бешено ворочая рулём. – Берегите нос!
«Козлик» рычал, цепи то звенели, то звонили, машина скакала по льду бетонной твёрдости, разбрызгивая лужи и даже, кажется, искры. Мотались, костяно стуча, перед глазами «дворники», и за ними не видно было никаких признаков ледокольной техники на всём обозримом пространстве. Постепенно Житкур приноровился. Успокоились, машина пошла ровней, уселись поудобней.
– А ведь по делу нужно было взять «буханку», – заметил Зубарёв. – Носилки, упряжь.
– Да, но цепи, – откликнулся Житкур охотно. – Погибли бы смертью храбрых и впустую. Хотя лучше бы «виллис», для важности... Как я сообразил вчера припахать водовозов и хотя бы «уазик» обеспечить – сам поражаюсь.
– Это у вас предвиденье, – сказал Зубарёв как‑то очень серьёзно. – Я давно заметил. Как вы всё находите. Как собака... – Он помолчал. – А как мы войдём, сразу как москвичи, или как местные? Прокуратура, может быть? Я взял все свои документы.
– Нет. Войдём тихо, – сказал Житкур. – Как местные. Я буду отвлекать ответственного, а вы прямо к... Ну, к трупу. Вы пистолет взяли?
Зубарёв кивнул.
Признаки жизни обнаружились только на повороте с бетонки к «девяносто первой». К площадке вели две дороги, «чёрная», сбоку, и – парадная, типа аллеи с квёлыми тополями. Вот на ней и торчали, как столбики между деревьями, чёрно‑зелёненькие мокрые солдаты с ломами и лопатами. Житкур свернул на неё, солдаты начали уворачиваться от машины, и все до единого увернулись. Уже у самого КПП завиднелся некий мелкий чин в брезентовом плаще, ездящий на каблуках от солдата к солдату. Житкур медленно притормозил, открыл дверцу и призвал чина подойти. Тот с достоинством повиновался. Основополагающим в облике чина была верхняя, подлиннее носа, губа.
– Капитан Житкур, штаб полигона, проверяющий, – сказал Житкур, любуясь губой. – Представьтесь.
– Прапорщик Макросян! – чуть не сбив себя с ног обратной амплитудой отдания чести, представился военнослужащий.
– Всех солдат – в казармы. Немедленно.
– Приказ ответственный по части подполковник Симаков! – возразил прапорщик в тоне «а ты кто такой, э?» и, изящно отмахнув рукой, чтобы часы освободить из‑под обшлага, посмотрел на них. – Дорогу чистить до обеда.
– От имени начальника полигона объявляю вам три наряда вне очереди, товарищ прапорщик, – сказал Житкур, включая в облике чёрную тьму начальственных дум и палаческое безразличие к приговорённому одновременно. – Выполнять приказ, товарищ прапорщик. Всех солдат в казармы. Десять минут, время пошло.
Продемонстрировав лицом, что про обескураженного прапорщика он забыл, едва отведя от него взгляд, не закрывая дверцу Житкур тронул машину и подкатил к КПП. Ворота были открыты, но шлагбаум опущен. Лёд вокруг поколот и сгребён в квадратную кучку. Выскочил дневальный рядовой из будочки, козырнул, нагнулся, козыряя. Было тринадцать тридцать две. Время летело.
– Штаб полигона, проверка, пароль «Минск». Сообщите дежурному по части.
Солдат козыряя, кинулся. В будочке схватился за трубку и зашевелил губами, косясь, как пуганный жеребчик.
– Вы мне не сказали – а я‑то кто, шеф? – спохватился Зубарёв.
– Так ясно же – истребованный психолог, – сказал Житкур. – Прорвались с боями сквозь все погодные преграды.
Зубарёв осторожно хлопнул себя по лбу.
– Вот зачем халат‑то!..
– Вы вату из носа выньте, – напомнил Житкур. – И очки наденьте. Чтобы как крутой солидняк.
Дневальный был расторопен, выскочил обратно через какие‑то секунды, за ним следом неторопливо, но не вразвалочку вышел старший наряда, сержант. Постоял смирно на виду у начальства, пока дневальный поднимал шлагбаум. Житкур проехал под железякой и поехал к штабу. Это, значит, прямо. Летом, конечно, тут оазис, сейчас не скажешь, но часть очень зелёная, влажная, богатая, выставочная. Демократы, понятно, и москвичи табунами. Справа совершенно городского облика о четырёх этажах гостиница «Восток», слева густой парк. Очень приличное здание штаба, с входным порталом, с кондиционерами через окно, с монументальной доской почёта справа от портала, за которой можно было и продержаться, отстреливаясь. Лёд кололи вокруг везде, куда ни глянь, на продолжающийся уже полчаса дождь командование ещё не среагировало, а скорей всего и не собиралось. Командовали кольщиками сержанты максимум. Житкур остановил машину рядом с доской почёта и вышел. По шапке (он оделся, разумеется, по полной программе, и заставил Зубарёва одеться по‑городскому, и белый халат под пальто надеть, чтобы небрежно вытарчивал) крупно застучало. В портале никого не было. Проверяющего, значит, не встречаем по первой форме. Разгильдяи, преступники.
