ZONA. Дилогия (СИ) - Жарковский Сергей Владимирович
И ведь это было, змеиное молоко, ещё до Чернобыля!
В животе что‑то провернулось, и сразу плеснула вокруг Житкура огромная река под масляно режущим солнцем. На веранде плавучего дома сидели на плетёных стульях два пожилых неспортивных человека в шортах и очках, оба красные от солнечного ожога, и беседовали. Житкуру было неслышно, о чём, потому что плавучий дом был в двадцати трёх метрах от него, хотя и надвигался, и в ушах были вода, был плеск, и был гул от солнца. Потом один, который усатый, остановил скептические раздражённые речи второго поднятием пальца, легко достал из‑за спины житкуровский кубик (Житкур сразу узнал этот кубик, как будто у кубика было лицо) и повесил его перед вторым в воздухе. У второго отвисла челюсть.
– Кирилл! Кирилл же! – крикнули ему прямо в лицо, с брызгами, бывшими резко теплей воды. Житкур забарахтался, но прохладная река не держала его на себе, словно воздух, и он провалился в неё, захлебнулся чистым и вкусным, задохнулся, забил руками – и сел на полу, затравлено озираясь. Сквозь муть медленно проступала и обретала реальность скудная обстановка так называемой гостиной в щитовом домике, обложенным кирпичом, посреди отравленной мирной войной степи. Печка‑голландка, три табуретки, стол, окно. Книжная полка, выключенный на зиму кондиционер на козлах в углу. Зелёный обкусанный холодный линолеум.
Человек стоял над ним, держась за нос, из‑под пальцев текла кровь. Житкур узнал его, это был Зубарёв. Зоотехник совхоза № 4, три года назад не в добрый час оказавшийся на кошаре Алжана Бекхожина. Арестованный, а потом намертво приписанный генерал‑лейтенантом Мучниковым, в миру капитаном Житкуром‑старшим, к объекту «Паслён».
– Что с вами? – спросил его Житкур.
– Да вы мне намахнули граблёй своей!
– А со мной что?
– Опять вас торкнуло. Тонули.
– Твою мать, – сказал Житкур, упираясь ладонями в пол. – Леонид Юрьич, я извиняюсь.
– Да уж не извиняйтесь. Вы вставайте, а я пойду кровь остановлю, да поедем. Пока доедем, пока там, а там уже и темно.
– Мы вряд ли сегодня сюда вернёмся, – сказал Житкур, переворачиваясь и принимая «упор лёжа», чтобы встать. – Надо всё запереть. И проверить. И периметр включить на боевую. И ещё побриться.
В эту минуту доктор Вяткин заново прибинтовывал руку человека без головы к кровати. Первый бинт человек без головы оторвал.
В палате, кроме доктора и человека без головы было ещё двое. Подполковник Симаков с обнажённым пистолетом и заклиненными в задранном положении реденькими бровями стоял у двери. Шапка у него сидела на макушке, словно у какого‑нибудь о*******о дембеля, но Симаков этого не замечал. Рядовой Вадим Свержин по прозвищу Верная Рука из‑за спины сопящего Вяткина подавал тому бинты. Это была, между прочим, его палата, Свержин здесь жил, пока не снимут гипс. Или пока теперь Симаков не сочтёт его нежелательным свидетелем. Собственно, Свержин только об этом и думал, к живому мертвецу, полусгнившему, но крепенькому, он как‑то быстро привык. Возможно, угрожающие раздумья Симакова, ощутимые почти физически, способствовали.
Палата была на четыре койки, койка Свержина была справа у самой двери, а человека без головы примотали бинтами к койке в левом углу у окна, ещё день назад на ней жил замечательный парень Лёня Соловьёв, прикомандированный из Архангельска «мазист», старослужащий, словивший от приятеля пулю в живот ещё в начале лета, и долёживавший на «девяносто первой» после госпиталя [33]. Позавчера его выписали, успел.
Зевающая беззвучно голова лежала в эмалированном тазу на тумбочке в изголовье кровати хозяина [34]. На неё старались не смотреть, даже Вяткин. Особенно страшны были мятые шары глазных яблок в глазницах, окружённых гнилой кожаной шелухой. (У Вяткина несколько раз проскальзывала, а значит и выходила наружу в словах и междометиях, мысль, что он никак не может сообразить по степени разложения хотя бы примерное время смерти... Но очередной порыв живого трупа к очередному действию все эти мысли и бормотание отгонял мгновенно далеко – и ещё дальше. И тем более Вяткин не думал о пистолете Симакова. Перед ним был пациент.)
Больше живых, даже частично, в санчасти не было, Симаков всех выпинал чуть ли не пинками за три минуты. Только на веранде со стороны степи, на морозце, лежал, укутанный простынями, труп старшего лейтенанта Паланкина.
По приказу Симакова санчасть была взята под охрану сразу же. У всех трёх входов стояли злые, но очень мотивированные всерьёз обещанным трибуналом караульные. Когда начальник караула, замёрзший на втором посту как сосулька и уже маловменямый, попытался пролезть внутрь и разузнать у Симакова хоть что‑то (подгоняемый не любознательностью, а паникой), караульный у главного входа пропустил его – и Симаков караульного арестовал, заставив начкара лично разоружить и препроводить предателя.
В общем, первые часы первого контакта человечества с аномальной интенсивностью неизвестной природы были нервными и душезатратными.
Что уж говорить о минуте, о которой и идёт речь сейчас: когда Вяткин прибинтовал, наконец, дёргающуюся сильную костяную осклизлую руку трупа к раме койки и сел на табурете прямо, отдуваясь, и полез в карман за платком, труп заговорил.
Все трое это услышали, одновременно, явно и ясно.
А Житкур и Зубарёв в эту минуту вышли из домика и поехали сюда.
Архив Шугпшуйца (Книга Беды)
Папка «ПОДЛИННИКИ‑2» [35]
Капитану Житкуру
от еф‑ра Хвостова Ф.Н.
Объяснительная [36]
Меня зовут Хвостов Фёдор Николаевич, 1965 года, урожденец села Леженьки, Курской области, адрес Курская область, село Леженьки, Дмитровская, дом 8. Семья: отец Хвостов Николай Фёдорович, мать Хвостова Ольга Степановна, старший брат Борис и младшая сестра Настя. Призвался в СА весна 1983, районный военкомат Тим. Призван в Ракетные Войска Советского Союза Социалистических Республик, полигон Капустин, вч 20224, Девяносто Первая Площадка, взвод ЦИКЛа, слесарь‑механик. Зимой 1984 года произведён в ефрейторы представлением командира взвода и заместителя начальника ЦИКЛа капитаном Фасолиным.
Весной 1984 года, 18 или 19 или 20 апреля был убит тремя неизвестными мне прикомандированными, среди них был один рядовой и два младших сержанта, после неуставного конфликта у солдатской бани. Это было вечером, около 9‑ти часов вечера.
Будучи дневальным по ЦИКЛу я решил нарушить уст (зачёркнуто) зайти к банщику, земляку Тимофееву Олегу, урожденцу посёлка Тим, в баню. С бытовыми намерениями. У заднего входа бани я столкнулся с вышеуказанными прикомандированными. Они предложили мне остановиться и отдать мои часы «Монтана», подаренные мне минувшим летом в парке Дружбы немцем в качестве дружбы. Когда я в грубой форме отказал им, они начали меня бить и избивали.
На вопрос, были ли они пьяны, отвечаю что да, они были пьяны, сильный запах спиртного. Затем я упал, защищаясь, и один из них, младший сержант кавказской национальности, ударил меня каблуком в шею и я потерял сознание. Было очень больно.
В следующий раз я помню яму, где они меня бросили и начали закапывать. Потом я помню, что сумел закричать, а второй из них, русский, сказал «Заткнись, сука» и ударил меня лопатой в болевое место в шее. Потом я помню, как кавказец сказал в грубой форме «Правильно!» и ударил меня ногой в лицо. И я покатился.
Они зарыли меня, потому что мои призывы к ним о пощаде больше не мог произнести вслух.
Потом я очень долго лежал в яме и ничего не видел, но всё осознавал и пытался звать на помощь. Я чувствовал годы и больше всего тосковал, что сказали родителям, но двигаться я не мог. Я осозновал [37], что я убит и думал, что так со всеми происходит после смерти.
