ZONA. Дилогия (СИ) - Жарковский Сергей Владимирович
– Ладно, ладно, – сказал Мавр, не имеющий внутренней возможности выпускать жертву. – Завя‑язывай. Военторг по ночам не работает, Гринёк! Маял твой пахан шлюху, вот и не было его дома. Ну так и по делу тогда загинул! Пошёл налево, а налево это – налево. Хотя, прикинь, что скажу, на бабе в Зарнице сгинуть это нормально. Это не на очке... Ай, не криви е***о, Гриня, шучу я с тобой.
Платонихин разумно молчал, в сигаретке осталась последняя, сладкая затяжка, отвлекла, и мысли Мавра вернулись в ностальгическое русло.
– Понятно, что они все сгинули, это я понимаю, – сказал он, пряча окурок в пакетик, а пакетик, окончательно, в «мусорный» карман висящего на животе плоского рюкзака. – Потаяли, например, как после «морозилки». Но почему от них даже одежды не осталось? Тапочки вон лежат, но а кальсоны где, роба, как его, халат? Даже вон в фантастике, я читал, тряпьё от этих трекеров, которые в книжке сталкеры, оставалось. Хлюст там, Очкарик, другие пацаны. От наших всё остаётся, когда их сейчас гасит. С мясом внутри. А от этих всех – где? Что за ё**** в рот, а? Неизвестная природа неизвестной природой, но не до такой же ё****й степени.
– А может, они и не погибли никто, – произнёс вдруг Платонихин. – Попали в другой мир. Перешли.
– «Другой ми‑и‑ир», – передразнил Мавр. – У нас тут, Гриня, базара нет, научная фантастика, но вот сказок нам тут не надо, бампер... – Он вдруг рассвирепел. – Что ты мне тут втуляешь, гога мамин, чмо военторговское? Всей этой мути про другие миры, энергии всякие из космоса, про духовные практики – не надо мне тут. Вон, даже поп наш рясушку‑то снял, да детей физкультуре учит. Вот тебе – духовная практика. «Другой мир», блядь. Ещё раз начнёшь пургу гнать, Гриня, *** буду, без шуток, я тебе нос в мозг тычком вгною [69], умнее будешь. – Мавр зверел страшно, у него осунулось тёмное лицо, завернулась внутрь нижняя губа, обнажая ровные грязные зубы. – Понял меня, с‑с‑сука?
Гриня кивнул, глядя вниз.
– Гаси сигарету, бампер, и вперёд, этаж мерить! Другой мир ему. Я тебя *** в этом сейчас в пол закопаю. Всё, сучара, пошёл! Запертые комнаты проверяем, телефон проверяем, берём «бельведер» и выходим с выхода. Довёл ты меня, *****, всё‑таки. На ровном месте, *****, взбесил! Даф‑фай, даф‑фай, пошёл, а то не сдержусь.
Гриня повиновался.
Запертых дверей на этаже было три. Заперт был, разумеется, кабинет начальника отделения, намертво заперт и даже заколочен тремя гвоздями зеркально расположенный сортир на том конце этажа, и была изнутри заперта дверь в кухню при столовой.
Всё это нужно и можно было вскрыть, но сначала Мавр решил по‑рабочему осмотреть ординаторскую.
Вошли, осмотрелись, остановились, стали присматриваться и принюхиваться. Большая комната, в два трёхстворчатых окна. Помаргивает дневной свет из‑под потолка, окна засвечены, все стёкла целые. Четыре стола, шесть или семь стульев полумягких. Шкафы с медицинскими бумагами. Плакаты на стенах, типографские и рукодельные. Умывальник у входа. На ближайшем к двери столе раскрытый журнал дежурств, ручка откатилась к самому краю стола, и бубнящий женский голос доносился из телефонной трубке, лежащей на журнале.
– Так вроде – ничего не живёт, – сказал Мавр.
Грине тоже так казалось. Ни одного тока по воздуху, ничего. Ни затемнения, ни сгущения в пространстве. Все стаканы и чашки (на незастеклённой полке шкафа) перевёрнуты донышками вверх, можно даже не проверять. Цветы в горшках обычные. Чистая вода в графине на столе у окна, графин с пробкой. Только вот трубка с голосом. Гриня разобрал слова уже давно, и разобрал уже, что слова повторяются. Как магнитофон. И уже возникли у него мысли. Но лезть с этими мыслями было рано.
На вешалке слева от двери висело одиноко женское зимнее пальто, скуксились в углу на чистой тряпочке расстёгнутые зимние сапожки. На столе с телефоном, прислонённая к стене, стояла женская обильная сумка, чтобы и красиво, и в магазин зайти. Запах духов и мыла стоял над столом. Опрокинутый стул. «Здесь исчез человек». Мавр обыскал пальто, – ничего, платочек носовой да проездная карточка, декабрь 88. А вот в сумке неожиданно обнаружилось много денег –двумястами рублями был проложен паспорт на имя Медуновой Анжелы Константиновны, 1973 года рождения. «Нормально», – сказал Мавр, прибирая купюрки. Паспорт он сунул Грине, чтобы тот потом сдал в комендатуру, это даже среди Мавра считалось обязательным. «Только не п******, что в госпитале нашли». «Понял, – сказал Гриня прилежно, – ясно». Больше ничего интересного в сумке не было, помада, чистое зеркальце, всё, и в комнате ничего интересного, кроме бубнежа в трубке, больше не было. Бубнёж был интересный. Мавр опустился на корточки и осмотрел трубку с уровня столешницы. Поводил ладонью над трубкой, над аппаратом. Доносился из трубки женский голос, пожилой, разборчивый: «Анжела, Анжела, где ты там ушла, отвечай, что за сирены, учения, что ли, Анжела? Анжела!» И снова: «Анжела, Анжела, где ты там ушла, отвечай, что за сирены, учения, что ли, Анжела? Анжела!»
– Как пластинку заело. Первый раз такое вижу, – сказал Мавр негромко. – Но это всё, – он крутанул пальцем у виска, – точно, «времянка», доказано, Такая есть в автороте, в первом боксе, где диспетчерская. Я туда по разнарядке водил первым летом спасателей с одним учёным, который писатель, как его?
– Савченко, – сказал Гриня.
– Да. Телефона только там нет, с такой пластинкой. А так всё так же. Учёных туда теперь водят, как на водопой... Всех трёх. Военспецы водят, козлы ментовские, скурмачи... Башкало, тварь, любит туда водить: Мавр же провесил трек… Слушай! – сказал он вдруг, сообразив очевидное. – Это она же сейчас там, тогда, прикинь! Это она оттуда, из Зарницы базарит! Вот это гитика, вот это я зашёл! Надо только понять, как продать это.
– И телефон‑то городской, смотри, прямой, Валер, – заметил Гриня.
– И?
Тут Гриня вдруг замялся.
– Чё, бля? – сразу цепко спросил Мавр. – Чё ты упёрся? Ну городской, и чё?
– Ну... Я не знаю. Просто заметил, видишь, даже номер в окошечко вставлен.
На аппарате действительно была в правом углу панели с диском пластинка из оргстекла (внутреннему свечению не подверженного), кармашек для бумажки с четырёхзначным номером.
– Вижу, а мнёшься почему? О чём подумал?
– Я подумал, а попробовать ответить? – сказал Гриня. – Поговорить с тёткой.
Он совершенно не ожидал, что тут же, без малейшего раздумья, выкинет Мавр. Мавр осклабился углом рта, посунулся к трубке и звонко крикнул:
– Тётка! Х** на!
Гриня аж подскочил, Мавр заржал. Он был дурной человек, подлый, убийца и браконьер, но он был потрясающего чутья и удачливости трекер, и оставалось ему жить всего десять суток, будем снисходительны к нему.
Женщина умолкла. Затем сказала недоверчиво:
– Кто там, кто там? Анжела? Кто там у тебя матится? Докладную на него, щенка сра****! И трубку возьми! Анжела?
– Анжела твоя *** сосёт! – крикнул, пустивши от избытка чувств детского петуха. Трубка помолчала. Затем зло сказала:
– Это кто там, эй? Кто там умник такой, как твоя фамилия? Я дочке скажу, тебя завтра же в подразделение выпишут! Сестру давай позови мне, Анжелу!
– Сука, Гриня, ты прав! – восхищённо сказал Мавр, легко поднимаясь на ноги. – Гля, отвечает прямо в масть. – Трубку он, правда, трогать не стал. – Эй, тётка, ты кто? – крикнул он, наклонившись.
– Я вот тебе дам, кто я, щенок, ты у меня узнаешь. Быстро мне дочь мою позвал, сестру дежурную, куда она там убежала, трубку броила, пять минут докричаться не могу! Что там за сирена на улице с прожекторами, война, что ли, или учения?
– На улице у тебя, тётка, п****ц, – сказал Мавр. – Беда у тебя на улице. Ты там не дочку зови, а обувай свои валенки и бежи в сторону Волжского, или там Астрахани, с какой стороны города живёшь. Бежи, не останавливайся. По доброте советую. А, в общем, тебя нет уже года полтора, сдохла ты, можешь не торопиться. И дочка твоя.
