ZONA. Дилогия (СИ) - Жарковский Сергей Владимирович
Гриня поднялся, отступил за Мавра. Мавр вытянул за кончик бинта из нагрудного кармана куртки малую «риску», с гайкой‑«алтынчиком», встал на колено, чтобы понадёжней, и пустил «риску» по‑над полом. «Риска» прошла отлично. Мавр покусал губы, прикидывая. Достал обычную «риску», поднялся на ноги, огляделся и бросил по центру коридора, проверяя воздух.
– Чисто. Но всё равно напряжно, Валер, – сказал Гриня.
– Напряжно, не напряжно... вперёд давай. Кенгуруй коридор. Двери в палаты открывай сразу, токи проверяй. Батареи топят тут что ли, в натуре, не понял?
– Вода в них течёт, сказал же сразу.
– Я понял тебя. Ладно. Вперёд.
Гриня тихо, умело, на пятках, пошёл вперёд. Мимо белых больничных столиков и стульев, стоящих вдоль стен, мимо кашпо и железных полочек на стенах с живыми цветами... Мавр, не мигая, смотрел, как он движется. Стоп.
– Табань!
Гриня остановился.
– Цветки на этих х****х, на стенах. Осмотрись.
Гриня, бывший как раз на треверзе цветочной полочки из железных решёточек двумя углами, крашеных под берёзоньку, повернулся к полочке лицом и попомавал на неё руками.
– Вообще ни одного тока, Валера, – сказал он.
– Я про цветы. Что там за герань херова?
– Вообще не е**. Не разбираюсь.
– Ты тупой? Ну они не странные там какие‑то? Неизвестной природы е****ой? Ромашки там с колючками, нет?
– Вроде нет. Вроде зелёные. Живые. Наши. Алоэ вижу, как у бабушки. Или коланхоэ? Не е**, короче, Мавр. Живые обычные цветы на вид, короче.
– Ладно, двери проверяй, в палаты не заходи. Работай коридор. Я сортир гляну и... – Мавр прочитал табличку на двери напротив сортира. – Бельевую.
Беглый осмотр этажа занял у них полтора часа: пройти, «освоить» коридор взад‑вперёд по паре раз каждому, заглядывая в открытые двери, не трогая запертые, не входя никуда – только двух‑трёхразовый проход из торца в торец с визуальным осмотром. Если бы не ярко‑неоново горящие внутренним светом неизвестной природы окна, вазы, графины, настольное стекло на посту дежурной сестры – обычная больница, обычное отделение, только пусто. Нормальный больничный запах, усиливающийся у сортиров. Горячие батареи (проверили без прикосновения, на ток). Не считая стекла, ништяков – на первый взгляд, без провокации поведения, – было: керамическая поясная тощая коричневая ваза с двумя или тремя стеблями сухого камыша, стоящая среди разнообразных горшков с разнообразными растениями «живой стены» в столовой в центре этажа; торчащие вертикально на одном из колец раскрытые ножницы на полу у столика со стопкой чистых полотенец (видимо, выпали у кого‑то из рук, когда Зона уронила на госпиталь причитающиеся ему «быстрые кольца», да так и остались); большое зеркало в умывальнике перед ближним сортиром.
Ваза была сухой, не крученной и безопасной для изъятия (её держал на предохранителе камыш) «семьдесят седьмой», страшно подумать, какой ёмкости. Ножницы были обычной, но высоко ценимой учёными «встанькой», а зеркало – «бельведером», причём огромным, во всю зеркальную площадь, ни Мавр, ни Гриня «бельведера» такого размера ещё не видывали. Один этот «бельведер» окупал выход процентов на тысячу, со всеми тяготами его и лишениями. «Это – с собой», – сказал Мавр.
В умывальнике, любуясь собой в прекрасном мире отражения «бельведера», по мнению Мавра безопасно было покурить, здесь было не так жарко к тому же. Стащили респираторы, закурили. Мавр осторожно повернул кран умывальника. В раковину потекла вода.
– Что думаешь, бампер [67]? «Времянка»? – спросил Мавр, прикрывая кран.
– Похоже, Валер. Очень мне напряжно. Знаешь же, меня «времянки» парят... Войти‑то вошли, а вот назад... Куда? В какой год?
– Ай, не гони. Со мной любой «назад» – куда надо будет. – Мавр поплевал в ладонь, притушил окурок и спрятал его в специальный карман. – Надо доосмотреть этаж, открыть закрытое. В палатах же вроде ничего?
– По‑моему, ничего, – сказал Гриня. – Кровати разобраны, спали люди, укрывшись. Тут всё было быстро. Как и везде.
– Как везде в госпитале, – поправил Мавр. – Блин, куда же они все растворились, а, Платонихин? Ну хоть бы один труп, не так было бы непонятно... Х** с ним. Что в сортире‑то? О! Заперто – оттуда. Намордники на морду, бампер.
Дверь в клозет, натурально, была заперта изнутри. Щеколда была слабая, дверь люфтила. Мавр отодвинул Гриню, примерился, что‑то прошептал и мягко потянул дверь за ручку. Ручка была крепкая, Мавр вообще был человек каменной жилы, щеколда сразу как лопнула, но Мавр был ещё и быстрым, как Брус Ли, и он сдемпфировал освободившийся ход, и открыл дверь осторожно.
Из клозета понесло вонью, даже респиратор не спасал.
– Фу‑у‑у, – сказал Мавр. – Полный толчок поносу. Кого‑то прямо на толчке накрыло, ты понял? Вот приехало‑повезло человеку, сука! Вот судьба!
Форточка на замазанном белой краской окне была открыта, шевелила в раме на ноябрьском тёплом ветерке ноябрьской промытой тёмно‑зелёной листвой старая акация, кусок фонарного столба торчал уныло сбоку. Ничего в сортире не было, кроме двух больничных шлёпок перед унитазом, примятых ступнями сидевшего, глубокой лужи свежего дерьма в унитазе, газеты «Красное знамя» и переполненной микроскопическими окурками стеклянной майонезной баночки на подоконнике. Мавр закрыл дверь плотно.
– Обычное г**но, не проросло даже, – сказал он серьёзно. – Бачок течёт немного. Да, «времянка», как есть. Я таких локалей навалом видал, но маленьких, а эта прямо во весь этаж. Эльдорадо, сука! Не, Гриня, давай ещё покурим. – Он спустил респиратор на грудь. – Но ты смотри, какая судьба у этого... У нас на «одиннадцатой» старшие одного гада приговорили, в восемьдесят пятом, – сказал он, затягиваясь каждые два слова. – Мало, что активист, ещё и крыса оказался. – Он задумался. – Кадык пацаны ему шилом пробили, когда он на очке сидел, гадил. Всё, вроде, нормально. А пахан, когда узнал, очень был недоволен. Сказал: только самый поганый мент не даст человеку, какой бы он ни был падла, облегчиться перед смертью. А пику вогнал пахана лепший кореш, прикинь. И пахан его отодвинул от себя за это, руку перестал подавать... А тут видишь, что. Сел вечерком похезать какой‑то солдатик... И только куча от него осталась. В очке. Эх! Что молчишь, Гриня?
Платонихин движением бровей заменил «пожал плечами».
– Зона, зона, зона‑зона риска, зона риска, зона риска... Я ведь тоже тогда чуть в сортире не оказался, – сказал Мавр, закуривая новую и пряча окурок в карман. – На двор сходил, называется, до ветру, блядь. Сижу, короче, чифирю, крюки мотаю [68], телик работает, «Взгляд» хуя**т, – и вдруг меня на серево пробивает. Чаю хлебнул – и скрутило живот, понял. В чунях, в шубе на трусы, – выскочил, и напрямик, через сугробы, к сортиру, как Матросов. Только за ручку взялся – кольца полыхнули. Небо, главное, чистое было, ты помнишь ведь? Моро‑оз, звё‑ёзды, вся х***я, месяц такой светит, Пушкин, бля, – и вдруг эти кольца. У тебя кольца были?
– Звёзды проволочные, как формы для печенья... И все окна загорелись, – сказал Гриня.
– В натуре! Как газовые горелки. А потом сирена. Короче, покакал я только утром уже, уже на площадке метеорологической, на Волжском поле... Хотя мне на Астрахань было ближе до границы‑то... Вот я топи‑ил по̀ снегу, заборы хером рушил... А как ты выскочил, я что‑то не спрашивал тебя? Ты же и мать вытащил?
Гриня пожал плечами – теперь as is.
– Да как все. Сидел, музон тихо слушал, книжку читал. Телефон позвонил в прихожей, я успел, пока мать не проснулась, трубку взять, мне говорит кто‑то: «Бегите за город!», а тут окно в большой комнате... Ну и сирена потом, стрелять начали, я оделся, мать схватил, пальто на неё, и побежали, куда все. Чуть под этот БТР сибирский не попали. В первой сотне вышли.
– А пахан твой, «Военторг», где пропал? Это он позвонил‑то?
– Валер, завязывай с моим отцом. Не знаю я, кто позвонил.
