ZONA. Дилогия (СИ) - Жарковский Сергей Владимирович
– Нгу да, помню. Очкарик такой, – сказал принюхивающийся Нге. – Ты про что вообще – «жребий», «разыгрывать»?
– Ты от нас тогда в Энгельс переехал, никого из этих пацанов не знаешь, кроме Герасима. Мы, короче, пёрли позапрошлым летом одноклассницу одну, новенькую. Без насилия, *** буду, пацаны, сама далась. После дискотеки раз. Прямо сразу на хор, сама. Ну, поддатая, но сама. Бросил её там кто‑то, откуда она приехала... И в подвал к нам сама потом ходила. Помнишь подвал? – Нге заулыбался мелко. – Недели две, короче, отвязывались, прямо с утра в подвал – и до упора. Филя такая, Филимонова.
– Нге помню, нге, – сказал Нге.
– Да не суть, говорю же, ты там и так никого не знал, а она вообще новенькая.
– Погоди, пацаны, вы чё, вы вообще про что тут? – спросил очень удивлённый Пилягин. Спирт выдыхался, про него забыли.
– Про женщин мы, Саня, про женщин, – сказал Прилуцкий. – Про баб.
– Короче, *******, пацаны, – сказал Пилягин. – Давай завязывайте тьму нагонять. Давайте вдарим, и спать, чтобы без залёта. Завтра Новый год, *********** ещё.
Было двадцать три пятьдесят две шестнадцать.
– В рот, во все дыры, все дела, – сказал Ленин. Теперь его было не остановить, оставшиеся две минуты он был твёрдо намерен потратить на исповедь. – А потом – родаки её выкупили. Как – не знаю. Сама она, что ли, сдалась? Наверняка. Взяли за жэпэо её, короче, потащили к врачу, освидетельствование, травмы, там порвано, тут синяк, пиши заявление на изнасилование – и она, короче, стала всех нас родакам сдавать поимённо. – Даже Пилягин поставил свой спирт на стол, слушая. – И папаша её, продума̀н, инженер, сука, пошёл не в ментовку, а по адресам. И каждому – при родителях – или групповуха, по полной, садитесь все, или женитесь один кто хотите, плюс ещё типа свадьба за наш счёт, плюс собирайте на кооператив на её имя...
– И вы кинули? – спросил поражённый, как и Пилягин с Нге, Лёха. Нге вообще пасть разинул.
– Ага. А варианты какие? Разыграли... На спичках, на том же подвале, где её дрючили. И вот Герасиму выпало счастье. – Ленин кивнул Нге, а тот ошалело покивал головой, вот же, блин, как знакомый попал, блин, кто бы думал. – Он после жребия сначала в отказ, ну тут уж пришлось ему объяснить, что терять‑то никому нечего, изуродуем. Вытащил – паши.
– И что, и женился? И нга свадьбе ты был? – спросил Нге.
– Все были, все пошли, – сказал Ленин. – Не посмеяться – поддержать, пацаны. Мы Герасиму, короче, сказали: следи, сейчас она будет пытаться от тебя залететь, а ты терпи, не тронь её, чтоб без детей. Её же освидетельствовали, папаша её, сучара, не сообразил, – не беременная. Ну вот... Следи, сказали, живи отдельно, а осенью в армию, а через год подашь на развод, и п*****. Денег, правда, жалко, но сами виноваты, связались с крысой такой... Хотя – почему крыса‑то? Баба.
– И хату ей купили? – спросил Пилягин. И потянулся выключить плиту: чайник закипел. И выключил. Чайник бурлил, поплёвывал. Пилягина очень беспокоило, что заплатили такой.
– Мы...
Двадцать три пятьдесят четыре десять тридцать двенадцать восемьдесят восемь.
Над территорией, которую Беда пожелала считать своей, вспыхнули в чистом морозном небе несколько сотен светящихся разновеликих колец (для одних), дисков (для других), звёзд (для третьих, и так далее), знаменующих начало Зарницы и оной управляющих. Но Прилуцкий, Олин, Пилягин и Ежов их не увидели, как и многие, впрочем, сидевшие в домах, потому что всё стеклянное, что было в городе и окрестностях, в тот же миг вспыхнуло собственным светом. В том числе и оконное стекло в «раздатке» на втором этаже инфекционного отделения капустинского гарнизонного госпиталя [62] Ленина 16.
Ленин успел осечься, и все четверо успели повернуть головы к неоново пылающему окну. Последним, что они услышали, было несколько сонных вскриков разбуженных больных. Сразу несколько человек хором, так громко, что это было слышно и в «раздатке», проорали по палатам спросонок: «Свет погаси, э!»
Потом лишь звякнули струны упавшей гитары, щёлкнул о кафель стакан ребром донышка, коротко покатился, – и стало тихо на втором этаже, и не доносилось ниоткуда ни звука, и окна горели ровным синим газовым пламенем, а через пару минут двойную дверь на этаж очень тихо отперли отмычкой и медленно специальной фарфоровой палочкой [63] толкнули, открыв одну створку настежь. В коридор этажа заглянул трекер Гриня Платонихин в жёлтой хоккейной каске поверх вязаной полосатой шапочки, заглянул и замер, слушая и глядя.
– Ну, что навскидку? – через полминуты, пряча отмычку и щуп‑пестик в один из карманов на самодельном жилете, ясным шёпотом спросил стоящий за спиной Грини трекер Мавр, ведущий.
– Пусто, Валер. По воздуху чисто выглядит. Жарко.
– Светло?
– Светло. Лампы горят.
– А что слышно?
У Мавра был не очень хороший слух, это был его единственный профессиональный недостаток (куда как с добром компенсированный чутьём, выносливостью и врождённой ксенофилией). Слушал предстоящие им локали всегда Гриня.
– Только отопление работает слышу. Вода в трубах.
– Тихо вошёл, и стоп.
Гриня вышагнул на середину коридора, медленно опустился на корточки. Мавр просунул в коридор обе руки, поводил ими по воздуху, ища токи, ничего не почуял, вошёл и, прижимая локтем к боку «ремор» [64], тоже сел на корточки.
– Подумаем, – тихо сказал он сам себе. – По‑па‑сём...
– Что‑то слышу, – прошептал Гриня. – Что‑то проявилось. Кто‑то говорит.
Мавр расслышал сразу: какой‑то голос, как из радиоточки, по громкости тихо, но явственно, напористо что‑то повторял. Слова не разбирались. Кого‑то звали что ли... Женщина.
– Что думаешь? – спросил Мавр.
– Как радио. Или как по телефону, – сказал Гриня. – Женщина.
Мавр кивнул.
– Учишься помалу... И чисто здесь, ты секи, – сказал он. – Как только что от********ли. Полы, всё вообще. И сам корпус, – он поискал слово, – не постарел как будто. Тубик видел? Весь облупился. А тут даже не пыльно. – Он мазнул пальцами по линолеуму. – В натуре, как сегодня помыто.
– Зачем нам сюда? Я бы лучше тубик сегодня провесил, Валер, – сказал Гриня. – Здесь напряжно очень. Давит. И жарко. И первый этаж видал какой: «калейдоскоп» [65]. Будем над ним рассекать...
– Так, не пи***, бампер. Я тебе что базарил? Госпиталь идём сплошняком, без тылов. Всё осматриваем, всё провешиваем. – Он поискал слово. – Постепенно идём, короче. Ничего не пропуская. Провесим безопасно – мы в шоколаде. Наша территория. Никто сюда больше не пройдёт. Я да ты. Всё наше. Тут стёкол одних в окнах. «Кактусы». Хрен я положил на твой «калейдоскоп». Ну, крутануло. Но прошли? Прошли. И за***** у нас всё. Не баклань, короче.
Гриня был вынужден кивнуть. Ведущий был прав. Гарнизонный госпиталь был самая непроходимая и самая крупная системная локаль в «застройке» (или в «жилмассиве», как теперь называли трекеры бывший город Капустин). Мавр, человек истерически себялюбивый, без усилия признавал, что трек за забор он открыл совершенно случайно, по ошибке, чудом, невероятной милостью Зоны‑Матушки, и даже не милостью, а недосмотром её, преступным попустительством. Никто здесь до них не был [66], никто сюда ещё сто лет не пройдёт. А тут одного стекла оконного. А целое оконное стекло, чистое, как в соседних корпусах, или оставшееся светящимся, как в этом корпусе, только по гос. расценкам шло от двух сотен до пятисот на руки небитый лист. Даже коммуняки понимали, чего оно стоит, и не скупились. А всё остальное? Тут это, как его, Эльдорадо, считал Мавр.
– Надо покурить бы, – сказал Мавр. – Эх. Ну, ладно. Потерпим. Коридор, короче, в оба конца, Гриня. Давай, я «рискну», и кенгуруй потихоньку.
