ZONA. Дилогия (СИ) - Жарковский Сергей Владимирович
Фенимор, дыша, остановился в проёме двери в Зону, ещё на нейтралке, почти что ещё на Земле, ещё почти что живой. Яркость. Сощурился, спасая глаза. В комнату через окно било страшное, зелёное (цвет) от временно‑пространственных палимпсестов солнце. Зелёные были и обои с синими самолётиками, книжный шкаф без стёкол справа, тахта под разверстым в Зону окном сияла изумрудным бельём, блистающе измятым и сверкающе испачканным ботинками прошлых и нынешних трекеров. Сиденьем на сиденье стояли также два стула, школьный столик, книжная полка, покосясь, висела на вылезших шурупах. Всё это было и важно, и неважно, – а «крыжу» мозг вычитал из видения, потому что она была очень страшная, злая ставшая похожей на огромного водянистого сверчка с тысячью усиков, налитого до краёв тысячеградусной прозрачностью, разящего морозной пылью (запах), и Фенимор знал, что там, за границей, если он выйдет в Зону, услышит, как «крыжа» тоненько‑тоненько стрижёт, скрежещет и режет, и что вокруг неё на полметра пятно мороза минус сорок‑пятьдесят, и надо в любом случае держаться правее, как можно правее. Поелику.
Иногда в помещениях или в сложных застройках границу Зоны почти видима глазами, – но только почти. Много условий для проявления, по влажности, по освещению, по температуре, по воздействию. И вот сейчас Фенимор воочию увидел её, проявленную ходом Хвоста по его же, Хвоста, горячим следам, – автоматическая логика, высочайшая математика безусловных рефлексов, безжалостных даже к собственному несчастному ребёнку, отвечала; нежную кожу границы возмутили, ссадили, поранили, и Зона, зашипев, резко повернулась внутри себя и нависла всей массой над осмелившимся, чтобы, клацнув зубами, выкусить его, блоху под хвостом, колючую крошку в складке, лишний атом в молекуле...
Всё это лирика, морок. Секунда есть всегда, вопрос, как ты её тратишь.
Хвост стоял на коленях, спиной к Фенимору, в ореоле гудвинского светоцвета, усиленного воздухо‑воздушной линзой оконной рамы, и (беззвучно для Фенимора) кричал, обхватив свою глупую заросшую шёлковой соломой башку, бедный вечный ребёнок, для страха которого – или горя – или обиды – не существует приличий или препон, и он вырывается, падает, стучит ногами, кричит, плачет и визжит как ему угодно, ибо кристальна чиста его единственная эмоция, и лишь удар – а надёжней смерть – оборвать её способны, чтоб замолчал, чтоб успокоился, чтобы не беспокоил. Это очевидно. Блоха, крошка, атом. Товарищ.
Не помолившись, без спросу, без снаряжения, без костюма, в застройку Капустина‑села, где и до сих пор сгибал каждый четвёртый трекер, без воды и еды, с одним лишь ТТ в кобуре, в активное возмущение границы, в предел желанья обозлённой насыщенной «крыжи», неготовым, не готовым умирать, неся с собой на вечную смерть своих единственных любимых в пробирке, Фенимор [53] вышел в Зону. Стыд и верность товарищу самые страшные неотмаливаемые смертные добродетели трекера.
Мурашки, что живут в каждом приличном ходиле и никогда не спят в хорошем, выхватили свои свёрла и ринулись из‑под кожи наружу все до единой единым порывом. Трекер Фенимор отметил, что ещё не попадал в возмущение локали такого накала.
Выйдя в Зону, он сразу же закинул глаза веками, и снизил скорость движений насколько мог, и мягко присел на корточки. Давление взлетело и зашкалило, забило уши, но поделать с этим было нечего, внутривенных с собой не было, а таблетки не успели бы сработать, да и растворы не успели бы, разве что героин в шейную вену. Зоне часто ничего не надо делать, у Зоны есть три верных пограничника – Инфаркт, брат его Кондратий и сестра их Гипервентиляция, «пустое дыхание».
Орлянка. Каждый шаг – орлянка. И каждая мысль орлянка. Аверс, реверс, гурт. Или «не упала». Хорошо было Бену Ганну. Пятьдесят на пятьдесят – детский сад.
Смерть как скачет время на границе, как мысль недовольной женщины. Арсенгалиевы, Шугпшуйц, кино это грёбанное, и как я решал, прыгать ли без парашюта за прыгнувшим без парашюта Хвостом, – всё это отъехало в сторону лет на пять, и так твёрдо забылось, что будто бы и не бывшим на самом деле было, а придумывалось для оправдания на ходу, невнятно и неубедительно. Да что это я, возмущение же, мы в возмущении на границе, естественно, что время разлезлось, раскорячилось. Это не субъективно, в локали это объективно...
Но почему Хвост не орёт? Я же слышу, чуть заложило давлением, но слух работает, почему Хвост не орёт, почему замолчал?
Фенимор открыл глаза долу, перейдя на периферийное. Над Хвостом, запустив ласково пальцы в его соломенную копну, стояла, легко склонившись, Дуновение, и Хвост не кричал, потому что слушал её, а она шептала ему на ухо свои бесконечные вопросы, глядя на Фенимора из волос Хвоста одним глазком лукаво и узнающе. Добро пожаловать, господа пришельцы.
(В прошлый раз Фенимор видел её вместе со всеми на похоронах Папаши и Яны в Комсомольском парке [54].)
Сейчас она представлялась обычного своего росточка. Верста коломенская Хвост, пребывавший на коленках, выпрямись она, был бы ей по подбородок. Вполне телесная, не обычное привидение, как в легендах и как порой в реальности, без этих нарочитых помех, как у голограммной Леи Органы в кино. Видная Фенимору ножка опиралась на пальчики. Шептала она Хвосту что‑то в задранное ухо, для чего голова у Хвоста была отлично приспособлена на кривой шее, ерошила ему волосы, и Хвост слушал её и слушался. Она успокаивала Хвоста, а смотрела на Фенимора. («Крыжа» стрекала‑стригла, как газонокосилка Калигулы. Приближалась ли? Нет, стригла пока на месте.)
Но вот Дуновение выпрямилась и подняла руки, как хирург держит, помывшись, и прикрыла локтями груди, а Хвост осел на задницу и уронил встрёпанную башку на грудь, будто бы принял свой безголовый первоначальный облик, как тогда, за санчастью, зрелище, для Фенимора резонансное, и сработала реакция на выход, и толкнулась носом кровь, залила губы и подбородок. Разом стало легче, и Дуновение заговорила, сочтя, что теперь абонент доступен.
– Куда ты, зачем ты, что ты? Откуда ты, Лобик? С кем, с кем ты? – спросила Дуновение. Расколотый колокольчик – нежный голос её похрипывал. – Хочешь спасти кого‑то, Лобик? Надеешься на спасенье? На чьё? Кого ты хочешь спасти? Не себя ли, Лобик?
И стала ждать ответа.
Ты, Лобик, так стопаря включил, как турик или фэн перед «свечкой», сказал Бубнилда секунд семь спустя спокойно‑сварливо. Что тебе неясно, беги назад. Хвоста она уже отчитала, как попадья попа. Тебя с Майкой и Катёнком отпускает. Ну и беги, тихонько пятясь, шажок за шажком... Лобик. Назад давай. Это же легенда, что в Беде нельзя назад, хоть все друг друга спокон веку этим пугают, а это же просто из кино...
Скорость.
Воротник балахона Хвоста приспособленный, родной.
Подцепился удобно и толсто, и плотно, и даже не треснул, когда Фенимор, поворачиваясь спиной к окну по мере рывка, вываливался из взрыва и вырывал покорного, как сопля, Хвоста.
Дуновение, лишь вздохнув, уступила дорогу. Скользнули неторопливо сверху вниз фиолетовые и зелёные блики по ней (и Бубнилда отметил – опять – ни сосков, ни лона её не видать, так Дуновение умудрялась всегда держаться, Венера на раковине, это все отмечали, никак её всё не разглядеть, то то её закрывает, то это, то помехи, то сама она то руками, то гривой своей занавесится, какая грива, она же бритая, Дуня, как Нийя, какая Нийя, у неё до задницы рыжая грива, да ты ходила глаз алмаз, негранённый, на ж*** натянутый, ты кому это сейчас про глаз, а ну‑ка, выйдем, ходила, а тётя Алиса знай укатывается, прикрывая щербатый рот чашкой с виски, о‑ой, идиоты, это же она только для вас, коней венгерских, прикрыта, она же дитё ещё, малолетнее, Дуня‑то, а для нормальных голая она, девочка...) и ладонью она обозначила... прощание? благословение? «эх, дурак»?
Но Фенимор работал, выход есть выход, хоть ты в дымоход провались. Хвостова сопливая покорная неуправляемость не позволяла ни извернуться, ни сгруппироваться, но вдруг с острым чувством Фенимор понял, что не всё так быстро, что не три метра земной гравитации вертикально вниз и асфальтовая дорожка под окном, с ветхими кирпичами уголком вокруг клумбы, ожидают их (его), а полого приставленная лестница, полого, потому что длинная, на крышу лазать, и она сразу под спиной, и они с Хвостом никуда не летят, а неуклюже по лестнице кверху каком едут – Хвост верхом.
