ZONA. Дилогия (СИ) - Жарковский Сергей Владимирович
В разговорах фигурируют несколько фактических мест нахождения секретного об’екта. По вашему приказанию произвёл инспекцию на местах, по сведениям из номенклатуры об’ектов ГКЦП, секретный атлас карт № 1.
1. «Площадка 51». «Старый аэродром». Чушь, и название взято у американцев, и район известный.
2. «Житкур». Северней Охрёмкино, брошенное село, относящееся к сельсовету совхоза «Путь Ильича», Волгоградская область. Фактически – точка охраны законсервированной стартовой площадки в/ч 15423. Домик охраны, продсклад. Инспекция проведена лично мной, 29.8.88.
3. «Площадка 18». Район «Двойки». Фактически – подсобное хозяйство (свинарник, две коровы, лошадь) в/ч 16008. Инспекция проведена лично мной 29.8.88.
4. «Старая Четвёрка». То есть непосредственно Охрёмкино, район затопленных шахт. Фактически обычная мусорная свалка для близлежащих частей.
В очень многих слухах называется имя и фигура известного Вам капитана Пантелеева, как «главного по тарелочкам». Силами моей службы личность капитана Пантелеева проверялась неоднократно в период с 1985 по настоящее время. Никаких подозрений капитан Пантелеев (личное дело № 12656) по‑прежнему не вызывает.
В связи с вышеизложенным рекомендую.
1. Собственно слухи о «летающих тарелках» оперативного интереса и какой‑либо опасности не представляют. Общего центра создания и распространения нет, отношение населения варьируется в пределах «чушь – байка». Специальная реакция не требуется.
2. В части утечки сведений о поступлении секретных циркуляров, связанных с пребыванием на территории вверенного Вам гарнизона миссии американских наблюдателей, необходимо немедленно провести следственные действия по установлению и пресечению деятельности виновных в утечке.
Капитонов
21.4.88
ГЛАВА 5
КАНУВШИЕ И АЛЧУЩИЕ
В пятницу тридцатого декабря тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года вечерком самое то было основным ребятам второго этажа инфекционного отделения гарнизонного госпиталя улица Ленина 16 подсобраться посидеть в раздаточной. Скоротать вечерок. Вволю заточить и пообщаться. Телик на этаже два дня как не работал, со «Взглядом» этаж пролетал как фанера над ефрейтором, завтра был Новый год. Дежурной заступила капитан Сальникова, торчать в отделении не намеренная ни в коем случае: врачи гуляли предновогоднюю в хирургии, где и «Взгляд» был в цветном изображении, и веселье, и офицерики, да и с какой стати вообще молодой красивой. Поэтому основные, староста отделения дедушка [58] мосёл Пилягин и «изолятор» в составе: черпак мосёл Лёха Прилуцкий, черпаки рядовые Гена Ежов по прозвищу Нге и Роман Олин по прозвищу Ленин, плюс Миша Кристи по прозвищу Миша, пригретый «изолятором» дух, могли себе позволить. И они себе ещё как позволили.
Пилягин провёл вечернюю поверку, разогнал апатично злых без пятничного телевизора больных по палатам, договорился по‑хорошему с дежурной медсестрой Медуновой, что будут тихонько, и, открыв раздаточную и запустив «изолятор» внутрь жарить на электроплите хлеб и разворачивать свёртки, отлучился гасить свет и пресекать шебуршение. Навести блеск. Он это называл «навести блеск». Отбить отделение, в общем.
В отделении было народу мало. Перед Новым годом начальник отделения подполковник Зимин произвёл радикальную чистку и кого попало повыписал. Остались действительно больные да пара‑тройка привилегированных: сам староста, болевший сам не зная чем аж с сентября, художник с «тридцатки» рядовой Побелка, ас плакатного пера, грустный чмошник с разноцветными пальцами, и ещё кто‑то по мелочи, – подсобные рабочие за место в госпитале либо прилежно что‑то красившие или, скажем, беззаветно что‑то чинившие. Этих было двое‑трое. Тихо было в этот пятничный вечер в одиннадцатом часу его на втором этаже инфекционного, и приятная компания спокойно засела в раздатке.
И ведь было зачем и с чем засесть! Не просто так сошлись, о нет, не просто. Слушайте: к стандартному печёному хлебу приурочено было: утрешняя неразобранная посылка Миши Кристи и огромная дачка Нге, к которому вчера опять приезжали родители, он был саратовский, Нге, из Энгельса, что было сравнительно недалеко, и к нему уже два раза приезжали на «сто восемьдесят третьем» Москва – Астрахань родаки. В посылке Миши в куче зимних яблочек таились два круга копчёной каменной колбасы и две пачки «Юбилейного», но Нге Ежов, неоднократный, уже привычный буратино, ставил по целой банке ивасей на рыло и двухлитровую банку сгущёнки на всех. Кое‑что посущественней отложив назавтра, на Новый год, конечно. Затопив это существенное (бутылку коньяка) в бидоне с ПВА, подотчётном безответному Побелке. И мысль о коньяке грела посвящённых не хуже собственно коньяка. Посвящены были все, кроме Кристи. Молодой ещё.
Притом Лёха Прилуцкий, киевлянин, полностью обеспечивал свободное курение: пол‑упаковки астраханской «астры» подогнал ему вчера фельдшер туботделения Калитин в благодарность за успешное обучение аккордам песен «На маленьком плоту», «Я буду долго гнать велосипед», «Крутится мельница» и «Поручик Голицын».
Роман Олин был нищ, но он входил в элиту изолятора, и он был зёма Ежова. Они были даже по гражданке знакомы, первые пять классов учились вместе, столкнулись здесь, около туалета, и глазам не поверили своим. Ну а староста Пилягин был староста и дембель. Это самоценно. Это в хорошем смысле красит и даёт право. И место его, и безопасность от него, но также и от ужина осталась почти полная кастрюля дефицитной гречки плюс полная с верхом кружка сметаны, и это был Пилягина существеннейший пацанский вклад. (Сахар тоже был его, наэкономленный.) Не было, правда, чая, ни крошки, но Пилягин намерен был пройтись за чаем по палатам. Навести блеск.
В отделении было ужасно жарко вообще, а в «раздатке» добавляла электроплита, и тосты, на ней жарящиеся, пахли жарко и перечно, и курили все, так что Олин специально сидел на подоконнике и по мнению открывал‑закрывал форточку. Свет не гасили. Занавески в армии запретил ещё Карл Маркс, но окно было покрыто толстым слоем новогодней, с некоторой прожелтью, наледи, кроме того, окно выходило на сквер туботделения, снегом заваленный и почему‑то никогда от снега не чистимый, и вряд ли отсюда можно было ожидать проверяющего снайпера с биноклем. И медсестра, добрая некрасивая девушка Анжела, прикроет, если кто.
Собрались, добрым словом, в «раздатке» солдаты, кроме Кристи, опытные, законы конспирации блюлась автоматически, а Мишу поучали азам и тонкостям неукоснительно и с понятием.
Дело двигалось.
Нге уже вторую миску наполнил жареным хлебом, промазав каждую горячую четвертушку сметаной, Прилуцкий тихонько пел песенку про «вот уж вечер, солнце ё*****сь с небес, а у нас давненько всё приопустилось», Миша Кристи открывал тупым ножом консервы и вываливал их в горячую гречку, а Ленин полировал в замшевом мешочке шарики из оргстекла для вживления в член. (Дело было моднейшее, благородное, технологии были самые передовые, боли пацаны не боятся, а результаты (по отзывам и письмам с воли) достигались пантагрюэлевские и даже распутинские. «Ни одна баба после тебя никого больше не захочет». Пилягин поставил себе пару шаров уже здесь, в госпитале, благо анальгина, стрептоцида и спирта для профессиональной дезинфекции и анестезии достать было раз плюнуть. Нге тоже хотел, но ему было нельзя объективно, по болезни.)
Лёха допел частушки, начал «Костёр», но расхотел, уместил гитару, не звякая и не стуча, между столом и посудным шкафом, закурил и отломил от тоста кусочек, пожевать, куря. Он был, как и остальные, в синей свежеподшитой пижаме, худощавый, среднего роста, жилистый парень двадцати двух лет, с длинноватым лицом, чернявый, с идущими ему смоляными усиками и с уже к обеду чернеющим щетинкой большим подбородком. Ленин был человек квадратный, основательный, пролетарский, но незлобивый, очень немногословный и от скуки начитанный. Нге был вертлявая шпана по сути, да ещё и озверевшая в ракетных казематах, но и его инфекция его обычный надрыв на нервяке осадила до приличных величин, и уклад изолятора он сразу просёк, и неожиданно встреченному старому знакомцу Ленину был рад, и посему расслаблен был Нге, старался попусту не бычить, осознанно сдерживаться, разговоры говорить степенно, словом – комфортно выздоравливать в тональности, созданной и поддерживаемой подуставших от казармы Лёхой и Лениным. Вообще‑то атмосфера спокойствия и необременительного равенства всех перед всеми, царившая в изоляторе, Нге даже и нравилась, хотя он, не мутя воду в целом, полагал себя обязанным ежечасно напоминать Мише Кристи, что госпиталь скоро кончится, и вот тогда Миша поймёт, что такое служба, и повесится непременно и поделом.
