ZONA. Дилогия (СИ) - Жарковский Сергей Владимирович
Тут оператор вдруг показал на секунду, но очень крупно, потное лицо Свержина. Уже без противогаза.
– Ах ты, вот он я, вот ведь как попался, – аж крякнул Свержин. – Долбанный майор. Взял и спалил на весь свет.
– Этого по телевизору не было.
– Спасибо, Матушка, – сказал Свержин и по‑бедовански перекрестился.
Длинный кадр – ряды полок с одинаковыми пятилитровыми медицинскими бутылями. Вязкая жидкость. Неизвестного цвета. Кажется, она была такой зеленоватой, переливалась... Крупно – пробки. Стеклянные притёртые пробки с ушком наверху.
– Это вот – то самое? – спросил Шугпшуйц, тормозя щелчком.
– «То самое» – что?
Было видно, что это Самый Главный Вопрос, заветный.
– «Стеллин студень»? – выговорил Шугпшуйц.
– Насколько мне известно – да.
– Спасибо! – сказал Шугпшуйц.
– Да пожалуйста. А ты не знаешь, кто его так назвал? Раньше он у нас тут назывался «божий холодец» [50]. И до сих пор кое‑кто не отвык.
Шугпшуйц зарделся.
В общем‑то, придушить писателя сейчас, а потом устроить взрыв «крыжки», вытащив честных свидетелей – Мурада и Лилю, не составляло никакого труда. Шугпшуйц со своими бумажками сгорит дотла, дом восстановится примерно за полгода, приходи смотри расследуй, никакая сходка не подкопается...
– Семён, больше ни с кем и никогда не говори об этом твоём «стеллином студне», – сказал Свержин‑Фенимор. – Запись эту больше никому не показывай. Я не пугаю. Да и не предупреждаю, не в кино. Кто ты мне, кто я тебе. Я рассказываю. Полсотни моих знакомых, знаковых, умелых трекеров умерли из‑за одних только слухов про живую воду. Некоторые, даже в Зону не войдя, страшной, нескорой смертью погибли. И это только те, кого я лично знал... И никто не смог добраться вот туда, – Фенимор показал на экран. – Выйти с выхода туда не сумел, во всяком случае. Ни один человек. – Фенимор помолчал. – Знай, но не используй.
– И до каких пор? – глядя в пол, спросил Шугпшуйц.
– До наступления этого вашего Братьевского «Полудня», – сказал Фенимор.
Шугпшуйц покусал губами язык. Потом щёлкнул мышкой.
– Дальше сразу другое место, с людьми. Где это?
Фенимор повернулся к экрану и удивился. Что, это потом они туда поехали? Зачем? А мы с Вяткиным в подземелье остались? Не помню. Да! Остались. Командир роты охраны нам спирту ещё наливал. И сам пил. Слава Кулинич, капитан. Сказал: шеф приказал вас с товарищем врачом пить заставить, и плакать не давать...
– Это уже без меня, но я знаю, где это, – сказал он. – Это «девяносто первая» площадка. Я там пол срочной проторчал в клубе. Пользовался врождёнными способностями... Это штаб... о, а это наш командир, верный сын партии и отец солдатам. Ё‑моё, как же они все лебезят!
Это действительно было сразу видно, как все эти смелые ракетчики текут и расползаются перед министром обороны, в степени, в кубе, в шаре. Мелькали знакомые и полузнакомые лица, распущенные рты, отданные чести, подобострастные, почти мультяшные стойки. А Язов, похоже, и сам не знал, зачем он тут. Озирался, как конь, рычал, глядел очами. Мелькнули усы начальника санчасти капитан‑майора [51] Заграничного с каким‑то журналом несения службы, как с подносом... Всё это сиятельное непотребство копошилось на экране ещё минут семь, просмотренных без вопросов и ответов, а потом пошла сплошная «видовая фильма» пятисекундными кадрами: штаб дивизиона, плац с выстроенным личным составом... Клуба всё нет и нет, и нет вообще. Вдруг – какая‑то канцелярия и пожилой капитан Новожилов, в наручниках! Ого!
– Вот этого я не знал, – сказал Свержин. – Старика‑то за что?
Язов, Житкур и – вот он! – Симаков, беседующие в сторонке. Кажется, в портале подъезда ЦИКЛа. Или это офицерская столовая? Симаков пытается держаться, как Житкур, по‑строевому, но сильно. Чёрт, вот ведь тип, а. Как он мне пистолет отдал! Никогда бы не поверил. Вообще, он был, безусловно, пугало в части, но был один эпизод... Это летом было, я ещё с руками был, приехал папа на Десятку, последняя наша с ним встреча, 12 июня, и летел я в штаб получать увольнительную на три выходных в Капустин, как на полигоне было заведено. И вот в Парке Дружбы, в аллею на штаб сворачиваю через кусты, смотрю, блин, а навстречь идёт Симаков, уже меня заметил, и придётся мне его форсировать, как Днепр в сорок третьем, а чуть подальше за ним идёт какая‑то пава штабная на сапожках с каблучками, не знал никогда, как её зовут, эту сержантиху. А вот так попасть Симакову под ноги – считай полчаса строевой подготовки обеспечено со вполне возможными нарядами в награду – если он не сочтёт тебя прилежным. Но так не хотелось перед бабой гнуться... В общем, прошёлся я строевым, конечно, и честь отдал с оттяжкой, – но без страсти, без мерзости, без аффекта. И жду, как сейчас начнётся: «Отрабатываем воинское приветствие, товарищ солдат; я иду в том направлении». И – не началось. То есть он меня выцепил, бормотнул мне уголком рта через погон: «Свержин, – со мной»... да‑да, он знал всех по фамилиям, никогда не ошибался. Я был на виду, но это правда, Сима знал всю часть по фамилиям, каждого гуся из карантина знал. Тормознул я, догнал его, пошёл рядом, и он мне тихонько сказал: «Перед женщиной неудобно – понимаю. Но больше так не делай. Всё, бегом марш, а то передумаю». И я вдарил бегом марш, совершенно офигев. И ведь не расскажешь никому, никто же не поверит, что Сима такое может отчебучить, поднимут на смех, да и только.
Да, сказал Бубнилда задумчиво, это правда. Телефон. Что? – переспросил Свержин. Телефон сейчас зазвонит. Петрович. А, да, точно. Свержин снял трубку, прижав рычажки пальцем. Телефон зазвонил. Язов на экране вдруг поднял к груди руку и бросил её Симакову – пожать, а потом, таким же начальственно‑одобрительным манером, – Житкуру. Историческое рукопожатие. Капитан Советской Армии на херу вертит министра обороны СССР, и министр вертится. Язов, тряся руку Житкура, что‑то приказал Симакову, Симаков залихватски козырнул, просветлившись, сделал «напра‑во» и, печатая, пошёл на оператора. Тут Шугпшуйц среагировал на звонок и остановил запись.
– Да, господин мэр, товарищ старший прапорщик, – сказал Свержин, отпуская рычажки.
– В задницу тебя, гусила, – ответил Петрович с удовольствием.
– Ты кого гусилой назвал, кусок.
Мертвец загоготал со свистом через свои дыры. Видно, всё там у него сложилось несложно, настроение пристойное, одет по‑домашнему, без изоленты.
– Старший кусок, сынку! Старший!
– Главное – хороший старший кусяра. Как хороший индеец.
– Да ты там, с «крыжки» ножки свесив, развлекаешься, смотрю, ходила – не мама родила, – сказал Петрович.
– Да вот, втуляю писателю как мы с тобой в седом девяносто первом, в болотах Шатуна русалок маяли, жениться обещали.
– Дело‑то было молодое, – погромче, чтобы и Шугпшуйц разобрал, проговорил Петрович. – В общем, Вад, по сути.
– Да.
– Неприятно, но Зона располагает. На людях вины нет, они не трекеры. Машина с Туранчоксом и Хароном будет у совхозного рынка старого, в селе. Можешь вести уже ведомых, они уже выехали.
– О, сам Харон?
– Зашёл пива выпить старик, да и подписался. Али я не мэр?
– Давно не видел его.
– Угу... Потом, что? Да. Люди, друзья твои, делали доброе, правду говорили, людей выводили с выхода. Беженск берёт на себя косяк, и по деньгам, и по респекту. Посидим, сообразим, построим для них новое. Слава богу, живы.
– Отлично, сразу им скажу, Николаич. Успокою. Я сам так думал.
– Ну да. Я за тебя людям сказал. Тебе тоже спасибо, а артели уважение. С Шухарта чай тебе.
– Ты его прозвонил?
– Прозвонил. Вогнал ему шоку в бессмертную душу. По выводу он тебе передал, что электрику в доме можно с улицы безопасно отключить, в переулке коробка на кабеле. Он сказал, что Арсенгалиев точно знает, где, в досках там каких‑то старых. И всё, выводи их тихо, бросают всё пусть. Если там что позарез, сами потом сходим, вынесем, если сможем... Ну и всё. Да! Вадим! Погоди, тут же тебе бумажка на «вахте», часа три валяется, запечатано. Открыть?
