ZONA. Дилогия (СИ) - Жарковский Сергей Владимирович
– Ну конечно, что там.
– Так... С‑сука! Хвост тебя искать пошёл, кино смотреть. Что за кино, Вадик?
– Ах ты ж блинский ты индуктор, Федя! – сказал Свержин, превращаясь в Фенимора. Три часа назад! Он же уже тут, если Мать милостива к дитяте своему и через город пропустила по состоянию быстро. – Ну что ты с ним будешь делать, обезбашенным, а. Я понял, Николаич, отбой. Дело пошло, эвакуирую ведомых, Хвоста встречаю.
В дверь комнаты с «крыжкой» изнутри, из Зоны, постучали. Шугпшуйц подпрыгнул, как ткнутый шарик, и выронил «мышку».
– Тих‑хо! – прошипел Фенимор, кладя трубку. – Свои!
– Дома есть кто? – глухо спросил из Зоны, прижавши губы к двери, Хвост. – К вам гости из ада! – И демонически/непохоже заржал.
Мурад и Лиля внизу обмерли, обнявшись, сидя на Мурадовом диванчике. (Они собрали одну сумку на двоих, всё это время Лиля тихо плакала, тихо и беспомощно ругая безмолвного Мурада.)
– Фёдор, ты идиот! – сказал Фенимор в сторону северо‑востока.
– Нет! – возразил Хвост. – Я не идиот, а вот ты, Вадик, предатель дружбы.
– Как это? Кто это? Там же это! – сказал Шугпшуйц громким шёпотом. – Там же Зона!
– Да сиди ты, драматург! Это всё те же и, блин, главный герой! – ляпнул Фенимор, и Бубнилда сразу же врезал ему изнутри подзатыльник. – Это Федя Хвост, в общем. Сиди.
Он вытек из кресла и, разворачиваясь к Зоне лицом по мере приближения к ней, вышел в коридор.
Хвост, сын крестьянский, пламенеющий постоянно растущим, как зубы у крысы, избытком чувств к самому большому другу и брату армейскому Вадику, постучал снова, горя нетерпеньем войти и обнять, но из врождённой деликатности ждя, пока ему это позволят. Дверь в Зону подрагивала от его стука микронно, что̀ Фенимор видел невооружённым глазом и ощущал кожей на лице. Нет чувств, кроме реакции, и от смерти спасенье лишь скорость её.
– Фёдор, там справа от тебя «крыжа», видишь? – произнёс он, чётко выговаривая.
– Вижу. «Ро‑ман‑ти‑ка сто пять». И она в ней и на ней. Вадим, она о‑очень надутая! – спохватился Хвост, понижая голос до рабочего. – Они тут что, на костре еду готовят? Ох, е‑е‑етит! Я понял. Вадим, я уже не в Зоне, тут краешек у двери самый уже за границей.
– Я отпираю, тихо входи, – сказал Фенимор, бесшумно, не дыша, отодвигая хорошо смазанный ухоженный засов. Хвост вскользнул в коридор. В обычном своём виде явился он, форма одежды демисезонная, рыбацкий брезент, зимние кроссовки, цветной школьный ранец с «динозабром» – на животе. Никаких лямок и пуговиц снаружи. Бритый чисто. Рассыпающаяся копна волос. Чистый бинт на кривой, как у Натальи Мелеховой, шее. ППШ в «сидоре» за спиной, как у шефа дяди Кирилла. В гости шёл Хвост, спасибо Зоне, что шёл через неё, не наодеколонился по своему понятию приличий.
– Я услышал тебя, что ты кино про шефа смотреть пошёл, – объяснил Хвост поспешно с виноватинкой, помогая Фенимору закрыть дверь. – Проснулся, сел на автобус, доехал до мэрии, тебя уже нет. Записку бросил на тумбочку и по девятому‑десятому‑тринадцатому треку спомчал. Я сильно неправильно, Вадик? Ну я вижу, что тут вот что. Но ведь шеф ведь в кино, Вадик! Я скучаю. А дядя Львович там есть?
– Ты мне ведомых пугаешь, телепат, – произнёс Фенимор. – А если бы меня не было и здесь? Ушёл бы я уже если? У Мурада арсенал на полгода осады, знаешь же... Ты как влез‑то, второй этаж, там можно, что ли?
– Стёкла же вынуты, а внизу лестница старая, крепкая, прямо в окно сунул.
Ох, блин, ну Шухарт! Не чаем ты отделаешься, жлобина, крохобор. Стёкла вынул, лестницу не прибрал.
– Здравствуйте, Семён Иваныч! – сказал тихо и радостно Хвост. Шугпшуйц выглядывал в коридор. – Вы его не слушайте, я мысли не умею читать!
Бубнилда, возьми, пожалуйста, всё, что я сейчас хочу сказать, уйди к себе и там громко проговори, попросил Фенимор. Мне некогда. Хорошо, сказал Бубнилда, исчезая с охапкой крика. Бубнилда мог замучить на пустом месте, но когда место было полное – на него можно и нужно было положиться.
– Здравствуйте, Федя, – спустившим шариком вышипнул Шугпшуйц. – Напугали, если честно. – Он перевёл дух.
– Надо «не напугался, а среагировал», – сказал Хвост наставительно. – Так у нас, при Беде, говорят... Я извиняюсь, в общем. Что же вы, Семён Иваныч, огонь жгли! Опасно это. Она же и на нейтралку бьёт метров на сто бывает. На тропе скубинской четыре человека в Предзонье сгорели, куряки.
– Я не знал, – коротко сказал Шугпшуйц.
– Уходить надо всем, – сказал Хвост. – А я так кино хотел посмотреть секретное. У меня допуск был, пять лет нельзя было за рубеж ездить, мне можно.
– А ты так и рвался за рубеж, – сказал Фенимор. – Семён, бери свои сумки и выходи. Одну сумку мне давай. Всё, мы здесь закончили. Ничего не трогай, ничего не выключай. Федя, пошёл вниз.
– А кино? – спросил Хвост искренне.
– Да, а как же?.. – спросил и Шугпшуйц про кино же, но с другим смыслом.
– Ты сам кино, по Майн Риду, – сказал Фенимор. – Семён, обесточим дом с улицы, никто ничего не увидит, не бойся. Давай, собирайся, писатель.
Шугпшуйц сразу же по полу втащил в коридорчик свои сумки. Стало просто невозможно тесно в коридорчике. Фенимор подпихнул разочарованного Хвоста к лестнице, выхватил у писателя одну сумку и охнул: как «углеватой» набита. Хвост уже здоровался внизу с Арсенгалиевыми, выражал радость и досаду одновременно. Стараясь не выронить собрание исторических документов и не грохнуться вслед, Фенимор спустился к ним. Увидев его лицо, Лиля и Мурад подались на выход из дома сразу, как паиньки‑перворазники через «мухобоху» или разведанный умолимый «Рубик» (который «джян»). Фенимор вышел следом на крылечко, перехватил клетчатый мягкий гроб поудобней, дождался спускавшегося последним Шугпшуйца и уже открыл рот, сказать всем, куда идти и кто встретит, и чтобы не беспокоились, Беженск всё отплатит... как.
– Я забыл в столе дневник, последний том, – сказал Шугпшуйц, стопаря, будто врезавшись, и со стуком, будто тумбочку, опустил свою сумку на доски пола. Сказано было окончательно, безнадёжно, навсегда. Никуда без последнего тома дневника он не пойдёт, на пять минут без присмотра не оставит. И неважно. И это не подвиг. Это просто так.
Не возвращайся, выходя, успел подумать Фенимор, как Хвост, бывший налегке, метнулся наверх, и там, наверху, в сумраке, свернул налево, и исчез.
Фенимор бросил сумку. Начался голливудский ужастик. Федя, ты же трекер, ты же первый в мире, ты же головой своей законы оплатил, куда ж тебя... Герои разделяются, герои возвращаются, герои лезут в темноту, и там их ждут. «Я схожу на кисетом»... Разве это американское кино?
– Мурад, бери жену и этого, и не останавливаясь, – сказал Фенимор, начиная движение. Хвост наверху страшно и знакомо завизжал. Почему – неважно. И без никаких «вдруг завизжал». Всё ожидаемо. В Зоне удивляются только раз. – Женя Туранчокс ждёт вас у старого рынка сельского, ты знаешь, где, сам говорил, – повысив голос, чтобы быть слышным, продолжал Фенимор на фоне визга. – Меня не ждать. За мной не идти. Если хотите жить. Простой выбор. Писатель, пойдёшь за мной – застрелю. Ты понял меня? Или врезать тебе?
– Не бей меня, – ответил Шугпшуйц, у него прыгали губы, и он пулемётно моргал.
– Хорошо.
– Не просите меня‑а‑а, ше‑е‑еф! – закричал Хвост. Лиля закрыла рот рукой, а Мурад подхватил её, бросив свою сумку спортивную, и понёс прочь. О Шугпшуйце Фенимор больше не думал и не наблюдал за ним.
Загремели стулья, лязгнул масляно затвором засов, и дверь ударилась с размаху о стену так, что дом дрогнул. Дверь в Зону. Вперёд, трекер. Фенимор ускорился и оказался сразу на середине лестницы. Но ему не хватало больше секунды, он сознавал это, он из этого исходил. Всё было чисто ясно, Хвост заорал что‑то про Симакова, хлопнула дверь и крик оборвался границей Зоны.
– Федя, стой! Не назад, Федя! – крикнул уже в пустоту Фенимор, врываясь в коридорчик и тормозя локтём [52] в стену, но Хвост был в Зоне и его крики были отрезаны, и криков Фенимора он не услышал бы, даже если б слушал.
