ZONA. Дилогия (СИ) - Жарковский Сергей Владимирович
Запрещённая радиостанция «Радио Zona» была обустроена в одном из старых крепких частных домов деревни Капустино, разжалованной военным городом задолго до Беды из основоположников в сателлиты. Это был внутренний самый край стабильной нейтральной полосы. Северо‑восточные комнаты дома Зона пересекала, а на втором этаже, в комнате напротив комнаты Шугпшуйца, сидела даже на радиоле злая гитика, заставленная стульями, как рассказывал сколько‑то времени назад Свержину Шухарт, в обустройстве радиостанции принимавший участие. То есть, значит, прямо за стеной от Свержина живёт «крыжка». Поправка: за двумя стенами, через коридорчик... Студию сделали в подполе, на первом этаже жили Арсенгалиевы, на втором этаже обитал Шугпшуйц. Здесь, в его комнате налево от Зоны и крутился сейчас на кресле Вадим. И эту гитику, «крыжу», всей внутренностью чувствовал. Почуял её ещё на подходе. «Арнольд», «арнольд» ...
Дом до Беды принадлежал, видимо, какому‑то бракуше‑куркулю. Двухэтажный, но приземистый, основательный, но невидный. Асфальтированный дворик, мощный забор, а вокруг – чёрные старушечьи избы, корявые яблоневые сады. Улица тупиковая, но проезд толсто засыпан шлаком. Локаль вроде бы летняя, или поздняя весна, тепло. С астраханской стороны по нейтралке сюда не доберёшься, граница с Зоной сложная, бугристая, а с беженской – далеко и неудобно: через руины знаменитой горелой телевышки и старой комендатуры под сенью гари на машине честно, без мзды, по патрулируемым улицам села не проедешь, а пешком напрямик, как шёл сейчас Вадим, идти намучаешься, потому что всё завешано‑зазеркалено в деревенской застройке, и целых пять времён года и суток на пути впридачу... Так что вещай, жирняга, неси свободное слово, и, главное, спасай ходил, если Матушка позволит. Не раз и позволяла. Главное, чтобы антенну твою драгоценную, на которую всем миром собирали, ветерком со страшной улицы Толбухина не унесло. Как мы её всей артелью к танку на третьем этаже привязывали. Это же эпик, сага «Вавилонская телебашня». Сумасшествие. А оно вон как.
А ты говоришь – не ваш Шугпшуйц, заметил Бубнилда. Ради кого бы вы ещё двумя артелями купно так рисковали?
Шугпшуйц забухал по лестнице обратно, вошёл в комнату, сияя и потрясая какой‑то мокрой спасённой бумажкой.
– Ну, слава богу! – сказал Вадим. – Поздравляю! Не пропало для истории!
– Вот ты, Фенимор, смеёшься, а это важный автограф. Я её две недели искал... Ну, в общем, сейчас будем смотреть. Ты пить, перекусить чего, нет? Ты правда до завтра останешься?
– Иначе меня соседи твои убьют, а я не хочу умирать. Positive reply.
– Давай тогда чайку? Или кофейку?
– Кофейку – давай.
Шугпшуйц достал из тумбочки хорошо закопчённый высокий чайник. Не электрический.
– Растворимый, – сказал он, заглядывая в чайник. – Но настоящий, бразильский!
Не электрический чайник.
– Понятно, давай бразильский... Погоди. Ты на чём его? Погоди! – сказал Вадим. – Не на огне же?
– В смысле – «на чём»? Чайник кипячу? У меня спиртовка хорошая, фирменная. А что? Ты что?
– Блядь, Семён Семёныч! – негромко проговорил не Вадим, и даже не Свержин, а сразу Фенимор, и медленно вскочил с кресла. – У тебя за стеной через коридор живая «крыжка». Ты что творишь, писатель? Нобелевки посмертно не выписывают!
Шугпшуйц – в одной руке чайник, в другой крышка от него, на лице тупое внимание – сел своей толстой задницей на подлокотник своего благодарственного кресла.
– А что? – спросил он снизу вверх замирающим голосом.
– Ты что, всё время спиртовку палишь здесь? – спросил Фенимор.
– Ну да... А что?
– Все эти полгода?!
– Ну не полгода, сколько мы тут? Четыре месяца.
– Сиди и не двигайся, – сказал Фенимор. – Семён, я серьёзно.
Шугпшуйц кивнул.
– Моргать можно, – всё‑таки разрешил Фенимор. Он на пятках вышел в коридорчик. Дверь в комнату с Зоной была прикрыта. Открывалась она от Фенимора, в комнату. Граница Зоны была сразу за дверью, левее касалась стены и захватывала северный угол дома целиком, правее – изгибалась и отдалялась. Фенимор постоял, даже руку к двери, хорошей, деревянной, не как нынешние, фанерные, приложить был готов, но не рискнул, и быстро спустился вниз, к Арсенгалиевым.
Мурад и Лиля что‑то писали в одинаковых общих тетрадях, Лиля прилежно, за столом, с виду восьмиклассница максимум, а Мурад – разлёгшись на диване, с босыми ногами на стене, лысиной к входу.
– Вадик, что? – спросила Лиля, подняв голову.
– Так, Арсенгалиевы, – сказал Фенимор. – Вы же знаете, что у вас наверху живая «крыжка»?
– Конечно, – сказал перевёрнутый Мурад. – Мы туда ни‑ни, что ты. А дети тем боле ни‑ни, когда приходят. Андрей её через потолок чувствует. Ругается на неё. Зато прикрытие, она же стационарная, помечена на всех картах, никто не сунется в Зону через нас выйти. Так и задумано.
– Ну молодцы вы, что уж там, ребята, – сказал Фенимор. – Специалисты по артефактам. Конспираторы эфирные. Я даже не буду про карты... Еду ты, Лиля, на чём готовишь, позволь спросить? Чай кипятишь на чём? А ты – шашлык свой жарить собрался где?
– Готовлю на плитке, – ответила Лиля, помолчав. – Вы же с Петровичем и прислали. С электротоком у нас ни разу сбоя не было, здорово провели.
– Бог благословен, и Матушка милостива! – сказал Фенимор. – Умница, Лиля. Затем мы её вам и прислали, плитку. Но шашлык, шашлык твой, Мурад!
– На дворе жарю, естественно, мангал у меня в сарайке, – ответил Мурад. – Выношу, аккуратно жарю, дров море. Дым не видно, занавески да зеркала же кругом. А запах в Зону сносит, ветер‑то туда.
– Часто жаришь? – спросил Фенимор, зная ответ. Вторник‑суббота, как обычно. Как в Беженске, во дворе на Волжской.
Мурад и Лиля переглянулись.
– Ну раз, два в неделю, – сказал Мурад. – Как обычно, как всегда. При чём тут «крыжка»? Она в Зоне же. А мы тут.
– Аллах видит, и ты, Лиля видишь, – предупредил их Фенимор, – я ни слова грязным русским матом не сказал вам сейчас, друзья мои идиоты. Лиля не виновата, речь о тебе, Мурад, и про Шугпшуйца. А с теми, кто вас сюда заселял и инструктировал, я им поговорю, и им, и не только им.
– Чем поговоришь? – переспросила Лиля.
– Грязным русским матом, – сказал ей Мурад, переворачиваясь и садясь. – Вадим, беда какая‑то от огня?
– За стеной у вас Беда, Беда‑Матушка! – сказал Фенимор проникновенно. – А вы тут, как... Я не знаю, что теперь делать, ребята. То есть знаю. Та «крыжка», что у Скубино сидит, за сорок метров берёт человека с горящей сигаретой на нейтралке. На нейтралке, повторяю. Через обозначенную границу. А вы свою за полгода зарядили и озлобили так, что сейчас надо всем, не собирая барахла, уходить. Вы в каком году живёте, ребята? Девяносто четвёртый сколько лет назад был? Тринадцать лет, как Зона берёт людей на нейтралке! «Крыжки», «фалафели», «шопототамы» эти вонючие! Андрей и Альфия в городе? – обратился он к Лиле.
– Да, – сказала Лиля растеряно. – Андрюшка работает, Альфия в институте. Как уходить, Вадик, а радио?
– А я что могу поделать? – вопросил небо Фенимор. – Хорошо хоть сквозь стену она не плюнет. Но лопнет, выплеснется, взрыв, пожар! Сгорите же, как обычные люди на обычной Земле! Стыда не оберёшься, шёл трекер по городу и попал под машину. Кто приедет, кто тушить будет, как? Дом‑то восстановится потом за год‑другой, но а вы‑то?
Как же я много говорю, подумал он.
– Вадим, уходить нельзя! – сказал Мурад. И тут же Фенимор заметил, что Лиля сжала губы в полосочку, и понял, что это – всё. Конец её доброму к нему отношению. И никуда она лично не уйдёт. Сгорит на посту.
– Мы никуда не уйдём, у нас радио, Вадик, – сказала она, вея инеем. – Эфира ждёт вся Зона. Всё Предзонье. Все люди.
Мурад покосился на неё, отложил тетрадку и сложил руки на коленях, поставил босые ноги аккуратно. Лиля стояла за столом, подобно отличнице на комсомольском собрании, и сквозь её ледяную уверенность в правоте комсомольского дела било пламя её же огненного сердца, в полторы «крыжки» мощностью.
