ZONA. Дилогия (СИ) - Жарковский Сергей Владимирович
2. Новости Предзонья. – 17.00 – 17.30. Ничего особенного, все живы, по возвращению официальной выборности мэра опрос – 100 %, как обычно. Хотя и кашлять тут всем на официальность. Вела Лиля.
3. Реклама сегодня от артельщиков Шухарта только. См. «Приходная книга». Для Димы скидку сделаем.
4. «Вернутся ли в Зону американцы» – круглый стол записала Лиля Арсенгалиева в «Чипке» позавчера ночью. От общества были Поджигай и старик Вобенака, от мэрии Туранчокс, от комендатуры очень неожиданно согласился выступить первый зам Блинчука Поликарпов, полковник. – 18.00 – 20.12. Дал в эфир полностью, без запикиваний. Вобенака такой в конце своим этим голосом говорит: «Вы умный человек, полковник, но в моё время я бы вас повесил на задворках, полковник. Не вас, как полковника, а вас, как депутата власти». Акцента у старика вообще уже нет.
5. Бюллютень [43] о состоянии Толь Толича "Аниськина". Динамика положительная. Немцы молодцы. Позвонил в эфир сам Петрович, сказал, что очередные деньги от общества на Charitéplatz, 1 доставили ещё вчера. 20.12 – 20.15. Все надеются. И я надеемся.
6. С 20.15 – по заявкам. Поздравления, поминалки, приколы. Прямой эфир. Дозвонился каким‑то образом какой‑то ходила с Дороги Славы, спасибо Матушке. Сказал, что их шестеро от уважаемой артели, сидят вторые объективные под опушкой Шатуна, слушают пение и мат русалок. Поставил ему «За тех, кто в Зоне» в оригинале Макаревича с плёнки Петровича.
7. Прозвонки в эфир по воздуху были в 17.11 («Две Трубы»), в 17.45 (Музей ГЦП, от правого угла фасада, в видимости Воронки), в 18.01 (16 панель забора гаражного кооператива «Звезда», звонок был «реверс», но я тут же его в « V aveLab» [44] перевернул и в эфир выдал запись – спецы просили подмоги, группа 3 человека, капитан Бык, попали в «вечность», но засту̀пились, по проводу, естественно, не дозванивались, а до меня вот дозвонились), и параллельно с ними в 18.02 звонок с внутреннего КПП «Палласовка», обычный, я выдал его в эфир в 18.30. И звонок в поздравлялку, о чём выше. Больше ничего не было.
Это было по радио. (Та горелая « Omnia » отлично работала после ремонта, кстати.) С Земли частоту опять не глушили. Нужно выяснить, почему, что там за процессы происходят, что нас то глушат, то не глушат.
Группа Лёши «Гималая» (артельщики Петровича), видимо, с выхода не выйдет. Месяц прошёл. Туранчокс мне только что рассказал, как их искали. По согласованному маршруту никаких следов, вешки на местах, две необходимые [45] гитики (обе милостивые) не разряжены, ни одной свежей риски на тропе. Самые страшное дело – когда на чистом треке на десятичасовом выходе без следа ходилы канут. Велика Матушка, но неисповедимы её пути. И это верно. Но мы и сами хороши. Ох, как мы сами хороши!
Я подвожу к тому, почему вчера ничего не записал в молескин и почему я записываю запись за сегодня в мэрии, и нет эфира. Потому что кое‑что случилось. Вчера ко мне пришёл Фенимор. Почему? Потому что мне привезли позавчера (я об этом позавчера писал) вместе с починенным процессором тот диск. И я позавчера позвонил Вадиму и рассказал об этом диске, что он у меня. И он, как бы, сразу и пришёл, вчера утром.
Машину свою оставил где‑то, и пешочком‑пешочком по нейтралке, а не как король обычно из Зоны на своём Барбосе, подвалил ко мне сюда. Доверяют мне уже даже самые «арнольды», самые старожильные старожилы в Зоне. Это приятно.
Мы просмотрели диск и поговорили. Кассеты 84 и 85.
Но просидел он не просто так, а с приключениями, и не очень весёлыми.
Опишу позднее отдельно. (...)
ГЛАВА 4
Мурад с Лилей отстали только после того как Вадим поклялся вечной жизнью Петровича, что ночует нынче у них, и что съест он весь шашлык, и что они поболтают и песни попоют как встарь на Волжской, и что он любит их, и что на все вопросы Сёмы Вадим ответит как паинька обязательно и без писка, и, стало быть, погонщик и надзиратель в лице Лили ему не нужен, хотя он любит её и хочет её, и ай, Мурад, не режь меня своим чеченским, или какой он там у тебя, кинжалом. Нет, правда не нужен. Нет, не надо меня убивать и грабить. Да, буквально на все вопросы. Лилька, не щипайся! Мурад!
Мурад всё равно намекнул, что‑де верит гостю, как самому себе, но именно поэтому посидит у выхода на солнышке, погреет лысину, посторожит, чтобы не сбежал гостенёк в своих зимних шмотках, а Лиля чмокнула Вадима в щёчку и ещё более нежно стёрла помаду. Они были рады, и это было хорошо, и Вадим несказанно был рад видеть их, своих друзей и когда‑то – некоторое время – свою вторую семью. А слово «шашлык» в тот момент – на радостях – Вадим пропустил мимо ушей совершенно. Как самый последний позорный магацитл, альпиняга, турист, спустившийся с гор Зону покорять.
– Ну, писатель, ты друзей моих и выдрессировал! – отдышавшись, сказал Вадим Шугпшуйцу, с осуждением, но и с удивлением тоже, и, в общем, весело. – Как они за тебя.
– Неправда, – возразил Шугпшуйц, насупясь. – Не подговаривал!
– Да ладно, я же ничего. Наоборот, Мурад с твоей радиостанцией прямо ожил весь, а уж Лиля!.. Хорошее дело вы сделали. – Вадим махнул рукой. – Ладно. Удивляй меня дальше. Как там? «С тобою я словоохотлив», и так далее.
Шугпшуйц без суеты, но быстро прибирался на своём писательском письменном столе, протирал пузатый монитор, сметал со стола в магазинный пакет хлебные огрызки, пыльные пустые пакеты MRE, съеденные не меньше чем наполовину фломастеры и ручки, еле отодвигал своё антикварное кресло (притараненное, как слышал Свержин, ребятами из тёть Алисиной артели в благодарность за спасение [46] – нашли ребята в каком‑то подвале в Зоне это кресло и притащили), придвигал кресло на колёсиках для Свержина, выключал один компьютер, перетыкал монитор в другой, включал этот другой, шумно сопел, пыхтел, вытирал нос подвернувшейся бумагой, – Шугпшуйц всё‑таки не по‑беженски был жирен и неуклюж, неуклюж не обаятельно, как Вяткин, например, или Туранчокс, а – как бельмо на глазу. Магацитл по всем параметрам, ну что ты сделаешь.
Наверное, поэтому мы с ним все и разговариваем, подумал Вадим. Столько лет – и не наш. Случайный попутчик в поезде. А разумом и чуйкой мы его вдоль и поперёк проверили. Именно потому, что не наш. Для души поболтать – и без обязательств, и без опаски.
Уникальный персонаж, согласился вдруг Бубнилда. Как все мы тут, кто жив.
Ты‑то зачем вылез? – поразился Вадим.
– Что‑что? – переспросил Шугпшуйц.
– Что – «что»? – спросил Вадим.
– Да ты что‑то сказал, – объяснил Шугпшуйц, внимательно глядя внутрь набитого пакета, словно бы сомневался, не зря ли он всё это выбрасывает.
– Что?
– Да я не понял, вот и переспросил.
А ещё он никогда и ничему не удивляется, сказал Бубнилда, вот в чём секрет. Потому что у него нет чувства юмора и нет никаких способностей кроме одной: не врать. Он такой же урод, как и вы тут все, говорю же, только он другой урод. Куда же ему было податься, как не в Беду? Ваш он, ваш, наш, не выдумывай. Он же как сама Зона: аномальный, но безупречно честный. Сколько ещё лет он тут должен провести, чтобы стать своим?
– Либо тебе послышалось, либо я и сам не помню, – сказал Вадим. – Долго ты будешь мусор свой обнюхивать? Давай включай уже кино, загрузился комп.
– А вдруг листок какой‑нибудь важный? Нет, нельзя, погоди. Ты садись, Вадим, а я сейчас пойду выброшу и проверю. Не трогай, пожалуйста, ничего.
Шугпшуйц вышел, забухал по лестнице, а Свержин сел на катающееся кресло и повертелся на нём. Новинки, и даже давно устаревшие новинки земной цивилизации проникали в Предзонье не массово: старого крепкого хлама и так хватало, а дел поважней хватало вдвойне. Но штука здоровская, можно ездить по всей комнате. И крутиться, как на пианинном стульчике, разглядывая мир без излишних движений шеи. Ненадёжно сидеть, но приятно.
