Дивед (СИ) - Коваленко Владимир Эдуардович
— Сок лучше всего идёт в холодные годы, — сказала Августина. — Как раз когда нужно или силы людей поддержать, или закупить зерна где-то ещё. Весной нужно попробовать… Наверное, получится куда хуже, чем я насчитала.
После гонки и крови, хорошо хоть, не своей и не человеческой вообще — нацарапанные на тонком слое воска числа успокаивали даже лучше, чем рыбалка.
* * *
Брать грех на душу и заниматься злоделанием Анне, за суровость прозванной Иоанновной, не пришлось.
На следующий день Августина объявила:
— Мы уезжаем.
На уговоры отвечала уже Анна. Мол, и так задержались: изначально собирались только ночь передохнуть. И вилла хороша, и гостеприимство выше похвал, и кабанья охота незабываема…
Макрин, кажется, так ничего и не понял, принял похвалу за искреннюю — или очень умело сделал вид. Зато досточтимый Кедивор точно всё поймёт. Если сам управляющий и промолчит, так другие языки расскажут владельцу табунов и торфяников, что Немайн собиралась было, в великодушии своём, нанести ему визит благодарности и подняться в горы, но дурак Макрин поймал её на гейсе, предложив испытание храбрости и воинского умения в лоб.
Скорее всего, управляющий поменяется — зачем хозяину поместья на таком важном месте человек, на котором может лежать ответное проклятие холмовой девы? Ладно на нём самом, а если на лошадок перекинется?
Торфяной край не сразу отпустил из ласкового плена — ещё долго дорога лежала вдоль очередного канала, по которому время от времени проплывали лодки с грузом. Мелькнула поодаль и деревня из аккуратных белёных домиков, которые, казалось, когда-то сошлись фасадами вокруг колодца — новости обсудить, поболтать — да так решили и остаться. За домами стыдливо прятались огороды.
— Рынки бедняков, — сказала Эйлет без осуждения. Вот Ангарат бы сморщила носик, но дорожные станции, не исключая «Головы грифона» все имели обширное подсобное хозяйство. Не только огороды, но и свинарники, которые и прибирали все объедки от трактиров — и добрую треть жёлудей в окрестных рощах.
Августина фыркнула. Она-то смотрела вглубь, сквозь побелку и опалубку из ивовых прутьев — и видела уже порядком слежавшийся и слипшийся из-за сырости торф.
— Тут слишком сыро для землебитных стен, — заметила она. — Неужели досточтимый Кедивор пожалел дерева на дома для работников? Одеты-то они не в домотканину, в вещи с городского рынка, так что платит он достойно.
— Одеждой и платит, — сообщила Анна. — Ну, в том числе. Подёнщику деньги на руки давать опасно, особенно заработок за месяц или за год: непременно выберется в город и спустит на что-нибудь ненужное. Чаще всего — на добрый эль. Если выдавать понемногу, тут же, в поместье, так работники начнут играть в кости, спорить на деньги…
— А на одежду не спорят?
— Спорят. Но реже. Деньги что, просто кусочки металла, обычно даже не блестящие. Не нужны, пока в город не выберешься. Вещь, полезную прямо сейчас, гораздо жальче.
* * *
Полдень встретили как следует: на вершине холма, под тенистой яблоней. Травка, ветерок. Заяц, которого сида подшибла из пращи шагов за полтораста, причём сама этому немало удивилась. Как и второй раз, когда нашла пулю.
Шкурить и потрошить оказалось делом не императорским.
Больше того: потуги Августины развести костёр выглядели откровенно жалко. Сида знала что делать, но наработанной сноровки настолько не хватало, что Анна отобрала у неё трут и кресало и разожгла огонь сама. И это — дочь великого полководца, которая танцует с клинком так, что он служит сразу и щитом, которая убивает кабана одним уколом… и подбивает на перекус зайца, которого никому, кроме неё, не видно.
— Ночевать будем в корнях дуба? — поинтересовалась Эйлет.
— Зачем? — удивилась Анна. — Виллу, как у Кедивора, не обещаю, но крышу над головой и огонь в очаге — вполне. Пойми, всякий, кто разъезжает по стране без привязки к дорогам, обрастает гостеприимцами. Меня даже в некоторых бриттских деревнях на постой примут. Просто потому, что иначе я к ним больше ни за какие деньги не приеду. Для скотины, они, положим найдут коновала, а потерю им сыщет лозоходец — но детей им, к примеру, кто лечить будет?
— Можно вызвать врача из города.
— Можно. Только знаешь, гойдельская волшебница клановым бриттам ближе, чем римлянин-горожанин.
Она вздохнула. Прибавила:
— Вот только сейчас я римлянка. Надо бы переодеться. Ну а вы — со мной…
Осеклась. Пока она говорила, Августина развернула и прижала уши, сощурилась — точно приготовилась кабана колоть.
— Нет, — сказала она. — Сначала вот это, а потом местное ополчение ударит войску в спину? Или просто будет стоять и радоваться, когда враги будут бить и резать армию Диведа? Бритты-деметы могут не любить или даже ненавидеть гойделов-десси, но обязаны помнить, что и те, и те — римляне.
— Ночевать будем всё-таки под дубом, — хихикнула Эйлет. Сама она по крови была как раз бритткой, но мысли поменять одежду почётной гражданки на варварский наряд у неё даже не возникло.
— Это стоит того, чтобы знать: ждать нам удара в спину, или всё не так плохо, как кажется, — отрезала Августина.
Вниз, в долинку меж холмов, где стояла деревенька деметов, спускались неторопливо и настороженно. Сида даже перевязала свою пращу с пояса внутрь широкого рукава.
* * *
Чтобы отвлечься от напряжения перед ожидаемой неласковой встречей, Эйлет поинтересовалась:
— Вот перед нами обычный деметский хуторок. Я вижу варварские домишки без окон, среди них пара побольше. Анна, не кривись — раз крыты не сланцем и даже не дранкой — варварские. Солома и торф на крыше… грязно, привлекает блох и крыс. Тебе понравится, если на тебя ночью с потолка упадёт крыса?
Волшебница и «ученица сиды» — а на деле личная помощница императрицы — поджала губы, но промолчала. Потому что Эйлет была права! Она продолжила:
— Улиц нет, так, проходы. По ним бродят козы. Едет телега. Много домотканой одежды, но не потому, что нет денег на городскую, а потому, что им нравится носить клановую клетку. А что видите вы?
Анна усмехнулась.
— Я вижу старых заказчиков и пациентов. Желчных, вечно ворчащих, что я лечу не по канону — или, напротив, слишком уж обыденно, но, в общем, честных. Надо только помнить, что они тебе не дадут ничего, чего ты не попросишь, денег не возьмут разве что за воду, и то лишь потому, что колодец тут рядом. Попросишь кипячёную — плати нуммий за потраченные дрова. И если сделаешь глупость или ошибёшься — смеяться будут искренне, а помнить долго. Ещё вижу, что здесь аккуратно запирают свиней, которые могут убить животное или ребёнка, да и взрослого покалечить, а коз выпускают подъедать уличную зелень. Кто не сделал ограду и не уберёг огород — сам виноват.
— Римский закон о потраве другой, — заметила Августина.
— Римский закон и девиц-центурионов не предусматривает.
— Но не запрещает.
— Все эти императоры, от Константина до второго Феодосия, просто не могли тебя вообразить!
— Константин с его матерью, а Феодосий с его сестрой и женой? Вот эти как раз могли!
Они смеялись, но дружно обходили ближайший пример — императрицу Мартину, изображённую в виде Аталанты на серебряном блюде со сценой охоты на Калидонского вепря. Мать Августины тоже была не столько воительницей, сколько советчицей, но в походы ходила. Жаль, судьба ей выпала больно несчастливая. Эйлет решила увести разговор подальше от неприятной темы.
— Так что ты всё-таки видишь внизу?
Августина дёрнула ухом. Потянула воздух носом. Только потом навела свои совиные глаза на неказистые дома. Эйлет повторила — и точно, уловила далёкое блеяние коз, тонкий запах дыма, терпкий аромат сушащегося сена, тень навозного душка, дрожание воздуха и лёгкое марево над коническими крышами.
