Дивед (СИ) - Коваленко Владимир Эдуардович
— Вообще-то говоря, у неё родовая печатка — камея на рубине. Перстень на пальце, что она сейчас носит, служебный. Чтобы каждый солдат не начинал доклад обращением вроде «светлейшая, блистательная и великолепная»…
Макрин схватился за голову.
— То есть я, все эти дни, называл просто «госпожой» деву сенаторского рода? Увы мне!
Эйлет хихикнула и оставила его страдать.
* * *
Разумеется, их всё-таки убедили съездить в холмы на охоту.
Похоже, у местных были свои понятия об истинно аристократических удовольствиях. В холмах нашли здоровенного кабана. Мало того, что повадился травить репу и овёс на полях, так ещё и на людей бросался. Известно, кабаны всегда не в духе, но этот был особенно свиреп… Августина, выслушав очередные уговоры, тяжело вздохнула и кивнула Анне Иоанновне, чтобы та соглашалась. Потом, сидя в уютной полукруглой комнатке с окнами на южную сторону, объяснила:
— Если бы они предложили пострелять зайцев или уток, загнать лису или оленя — я бы легко отказалась. Делать мне больше нечего! Увы, есть три охоты, от которых мне не открутиться никак. Если предложат взять льва, медведя или кабана.
— Это гейс? — спросила Эйлет. Сразу и покраснела: оттого, что не успела подумать. Разве ирландское проклятие может лежать на помазанной императрице?
Коронованная сида, однако, задумчиво кивнула.
— Можно и так сказать. Если бы я недавно взяла медведя с ножом, могла бы нынешнюю охоту и пропустить. Понимаешь, правитель может быть мудрым или хитрым, жестоким или добрым, законопослушным или самовластным, святым или грешником, мужчиной или женщиной… но трусом быть не может. Трус быстро теряет власть и, обычно, жизнь. Так вот, одна из этих трёх охот служит доказательством мужества. Эти три зверя убивают неудачливого охотника, и кабан обычно делает это почти сразу — помочь, спасти почти невозможно. Потому я и должна убить вместе с косматым клыкастым чудовищем свой страх.
Слова эти были правильны, только вот ободрили не слишком.
На охоту собирались, как на войну. В воображении Эйлет призраки Турха Труйта и других волшебных вепрей из местных преданий смешивались с образом Калидонского вепря из заученных в школе греческих поэм.
Отгонять холодок в сердце получалось только делом. Подгонкой амуниции, всяческой суетой. Воспоминанием о серебряном блюде, что мать разрешала выставлять на стол по особо важным случаям: на нём как раз изображена битва Мелеагра и Аталанты против вепря.
— Его родителям Ноуи Старый подарил, когда Эйра родилась. Он был мудр, и уже тогда намекал, что горевать о рождении девочки не надо, девочка тоже может быть наследницей и даже героиней.
— Это пятнадцать лет назад, да? И тарелка была новой, только из Африки, и обошлась она прошлому Защитнику чуть дешевле, чем обычно стоит такая тонкая работа?
Эйлет покосилась на сиду-августу. Та тоже искала спокойствия в занятиях — сейчас вот, расплавив свинец в железном ковше, отливала пулю для своей пращи. Решила, что пять пуль в подсумке мало. Нужно отлить ещё одну. Хорошую, свинцовую, с двухголовым орлом-аквилой на покатом боку. Вот, закончила — глаза повеселели.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю эту серию. Их наделали много, а брали плохо.
— Почему?
— От ненависти к императрице Мартине. «Аталанта» это она. А «Мелеагр», конечно, Ираклий.
Эйлет помотала головой. Вот так, в собственный дом заглянула история, и она, оказывается, регулярно видела пусть плохонькие и приукрашенные, но портреты родителей ушастой — Августины Флавии Ираклии. Второе прозвище, «Немайн», она взяла позже, когда ни отца, ни матери у неё уже не было.
Молчание стало бы неловким, но форма-пулелейка достаточно остыла. Сида раскрыла её, вытряхнула горячий свинец. Достала тряпицу, принялась смазывать прихотливую форму оливковым маслом.
— Пойду спать, — сказала Августина. — Перед сном, как всегда, почитаю Библию.
Неожиданно она криво ухмыльнулась и добавила:
— Для верности.
* * *
Для конной охоты в римском стиле нужна группа совместно выезженных лошадей, приученных к виду диких зверей. У римских сенаторов былых времён, что владели поместьями в каждой провинции, сами же жили в излюбленном местечке Италии или Галлии, бывали табуны таких. Охотники предпочитали быструю, но не слишком выносливую берберийскую породу, а лучшим оружием считали сеть. Нельзя сказать, чтобы такая охота не несла вообще никаких рисков — кабан или медведь зачастую рвал сеть, и вот тогда начиналось интересное.
Здесь, в Диведе, не было ни стольких лошадей, ни берберов, которыми можно было бы пожертвовать, но четыре полукровки с кровью местных горных пони были подготовлены должным образом. Как сказал Макрин:
— Такие же низенькие, гораздо более выносливые, чуть менее резвые, зато прыгучие. В нашем диком лесу — самое то! У нас-то тут не персидский парк и не италийский охотничий заповедник.
Поутру выехали — пешие загонщики уже с вечера жгли костры и шумели, роща, в которой кабан взял приманку, была охвачена полукольцом.
— Злее будет! — весело объяснял Макрин. — А главное, не переберётся в соседний лесок. Нынче не времена Артура, никто не поймёт, если мы будем гнать кабана до Сабрины.
— Авон Хаврен, — пояснила Анна, будто августа могла не знать римского названия.
— Саксы зовут эту реку Северн, — сказала Эйлет, чтобы не молчать.
Августина кивнула. Эйлет видела, что августе тоже слегка не по себе — хотя бы потому, что сети и верёвки с грузом на конце, которые местные жители применяют чтобы опутать зверя, едут позади, с подручными, которые, мол, всё равно отстанут. Анна привычно перехватила копьё с листовидным наконечником и небольшим крюком. Поймала взгляды младших подруг.
— Если тварь выйдет на меня, — сказала она, — уж я не буду принимать её в лоб. Сдам вбок, подцеплю крюком — и проволоку за хвостом своей лошади столько миль, сколько потребуется, чтобы зверь издох.
Сама Эйлет сжимала в руках пару дротиков, спину оттянул джерид с запасными, но Макрин всё так же весело сообщил, что больше двух ещё не пригождалось никому.
Августа не взяла ничего, кроме любимой пращи да благословлённого в алтаре меча.
— Ты уже брала кабанов. — сказал Макрин, заметив что-то в её глазах.
— Пять лет назад, — призналась та. — Помню плохо, да и не уверена, что мне теперь хватит выдержки для настоящей царской забавы. Тогда — молодая была, храбрая до наглости.
Макрин посмотрел на её юное лицо, потом — на её уши. Пожал плечами.
— Тогда возьми рогатину. Это тоже страшно, но, поверь, надёжно.
— Нельзя, — серьёзно отвечала сида. — Так же, как ловушки и сетки. Смысл испытания именно в том, что на кабана идут не охотники, а воины. С тем же оружием, что и на разумного врага. Это тренировка и экзамен, а не добыча мяса.
Тут из подлеска и выскочил кабан.
* * *
Секач был велик — больше обеденного стола в триклинии, космат и чёрен, как вода торфяных болот. Под толстой шкурой ходили бугры мощных мышц, а здоровенные клыки обещали всякому, с кем зверь не сойдётся во мнениях, страшную смерть после единого удара.
И всё-таки, завидев четырёх всадников, кабан решил показать не насколько он свиреп, а насколько шустр. Не успели охотники поторопить лошадей, как он повернулся от них и припустил — по самому неудобью. И вот тут… тут Августина преобразилась — в который уже раз. Эйлет видела её ребёнком, мудрой взрослой женщиной, подружкой-ровесницей, олицетворением власти (хотя одета она тогда была чуть не в рубище). Но сейчас — словно изморозь ударила среди лета. Человека словно и не стало. За кабаном скакало ожившее оружие, машина вроде баллисты.
Саму Эйлет эта новая сида чуть притормозила.
— Погоди. Дай ему вымотаться. Перед игрой он должен пробежать не меньше мили. Если развернётся — бросай один дротик, потом уходи мне за спину.
