Дивед (СИ) - Коваленко Владимир Эдуардович
Анна и Макрин и сами знали, что делать — они разошлись в стороны, чтобы кабан, как немного устанет, не вздумал поиграть в «змейку». Сегодняшняя охота — испытание для молодёжи. Первая — для Эйлет, и кто знает, которая для сиды — но после долгого перерыва.
Поначалу лошади отставали — что поделать, не быстроногие берберы, хоть и с их кровью, и уж тем более не драгоценные туранские скакуны. Зато эти невысокие лошадки охотно, с видимым удовольствием прыгали через препятствия. Приём, который неизменно помогал кабанам в Персии и Каппадокии — бежать сквозь барьеры, которые лошадь не возьмёт — здесь не действовал. Августина держалась на полкорпуса впереди Эйлет, топтала след кабана копытами своей лошади.
Вот чёрная мохнатая фигура впереди перестала уменьшаться. Вот — немного приблизилась. Ещё, ещё… Эйлет чувствовала азарт погони и нарастающий ужас. Что если чудовище сейчас развернётся — и, извергая пламя из глаз и роняя яд с щетины, разинет пасть в потрясающем душу рёве и молнией бросится на своих убийц, чтобы убить их раньше?
Зверь словно услышал её мысли — и резко бросился вбок. Эйлет метнула дротик — скорее на слух, чем на глазок. Ответом стало истошное конское ржание и траурный шум падения.
— Макрин! — крикнула Анна, поворачивая коня, только она не успевала. Управляющий уже вставал, но его мгновения стремительно истекали. Кабан уже вспорол клыками брюхо его лошади и был готов броситься на седока, что всё ещё не подобрал рогатину.
Всё-таки августа была немного сидой, с их властью над временем. Эйлет чувствовала, как оно сгустилось, точно засахарившийся мёд, воздух вокруг стал плотным, как вода. Она ещё нацеливала оставшийся в руках дротик на зверя, ещё торопила лошадь пятками, когда Августина, выходя из прыжка, склонилась из седла над горбатой тушей. Её спата по имени Тови рухнула сверху вниз и чуть наискосок, легко прошла сквозь загривок кабана, словно там были не крепкие мускулы, а овсяный кисель.
Ещё мгновение — и время вернулось в обычному течению. Брызнул алый фонтан из кабаньего загривка, и пока зверь умирал — ему в бок ударил дротик Эйлет. Крюк Анны подцепил уже бездыханную тушу.
Сама Августина стекла с седла наземь. Оглядела место битвы, к которому спешили слуги — добить лошадь, которой не повезло, забрать трофей, чтобы должным образом разделать его и приготовить. Она снова была человеком из плоти и крови, а не помесью абака с баллистой.
Стряхнула кровь с клинка, принялась протирать спату.
Принявшемуся цветисто благодарить её Макрину выдала знакомую кривую усмешку.
— Ну что, господин управляющий, ты всё ещё любишь кабанью охоту?
Руки у Макрина подрагивали, но он неторопливо поправил складки туники под поясом. Ответил безулыбчиво-серьёзно:
— А как же! Без такого вот жизнь была бы слишком пресной. Без перчика.
Глава 3
ОХОТА ДИКАЯ, НО СИМПАТИЧНАЯ
Верно? Скажи, что верно.
Не похвальбе, не мольбе,
Верю тебе лишь, Верность,
Веку, людям, судьбе.
Илья Эренбург
После такой встряски пешие прогулки действительно показались пресными. Эйлет сперва испугалась, потом присмотрелась к августе и к волшебнице: а что делают они?
Анна Иоанновна нашлась в конце узкой, петляющей тропы. Позавчера Эйлет сочла бы её милой и живописной, сейчас она казалась непрактичной и потому уродливой. Зато в конце обнаружилась закутанная в солдатский кусачий плащ ученица сиды-императрицы.
Сидела себе над ручьём с удочкой, но за леской не следила.
— Привет, — сказала ровно. — Иногда меня одолевает искушение заняться малефицистикой. Ну, проклясть кого. Тогда посидеть у воды с удочкой — помогает.
Над водой сновали стрекозы — высматривали мошкару поменьше, чтобы сожрать. Вода была хрустально прозрачной, а вот камни на дне красно-коричневые, ржавые, как то болото.
— А если набрать воды из этого прозрачного ключа, — сказала Анна, — и дать ей постоять, то она порыжеет. И вообще — болото ушло, а болотный ключ остался… Так, наверное, и мы, диведцы: Рим ушёл, а мы течём прохладными струями и не желаем замечать, что мир вокруг совсем другой.
Она вздохнула.
— Макрин чуть не угробил наше будущее. Не то, что Диведа, Британии или там Империи, а твоё, моё, моих дочерей — и, конечно, ушастой. Понимаешь, на этой охоте не было достойных свидетелей, так что всё, что она даст — это слух среди малого люда, что сида Немайн, мол, не трусиха. Многие скажут: ну, значит, «та самая». Прочие вообще не примут в расчёт. Пустышка у нас получилась.
Эйлет погрустнела.
— Это я, криворукая, виновата. Не подбила бы коня Макрину…
Анна устало махнула рукой.
— Это как раз случайность. А может, судьба, которая прошелестела мимо. Макрин, видишь ли, вполне заслужил удар кабаньего клыка. Именно за то, что всё это устроил. Не понимаешь? Эх… Погоди немного, слова подыщу.
Поправила подол платья, зачем-то подёргала удочку. Если бы там, в ручье, были рыбы, они бы, верно, уже перегрызли бы шёлковую леску и утащили крючок как скромное подношение… ну, да, Немайн, богине текущих вод.
Наконец, Анна заговорила — медленно, всё ещё облекая мысли в слова.
— Рисковала ушастая наша ни за что, вот в чём беда. В том ещё, что я, взрослая и умная, не сообразила вовремя всё это остановить.
Помолчала. Прибавила:
— Вот и злюсь. На Макрина тоже. Когда кабан на него бросился, я желала, чтобы он спасся, а теперь вот не знаю, хорошо ли, что он выжил? Был бы другим урок — не лезть к Немайн с предложениями, от которых она не может отказаться. А теперь что с ним, довольным и весёлым, делать, а?
Эйлет потрогала пальцем воду: ледяная, несмотря на июнь.
— Вот у меня настроение такое же, — сказала Анна, — но это пройдёт. Будем считать, что во мне говорит кабанятина, не сварившаяся после вчерашнего пира.
Больше ничего толкового Эйлет из неё не выудила. Пришлось искать августу.
Ушастая засела в полукруглой комнате, во все окна которой по-очереди заглядывает солнце, обложилась навощёнными табличками. Молча, сосредоточенно, ожесточённо чёркала, стирала, писала вновь. Стоило Эйлет заглянуть ей через плечо — попалась, пришлось слушать объяснения.
— Вот, — сказала августа, — смотри: у достославного Кедивора не меньше сотни югеров лиственного леса! И никто ничего не делает, разве дубы рубят по некоролевскому приказу и сплавляют по каналам, да свиней за желудями гоняют.
— Сейчас просто не время удобрения вносить, — заметила Эйлет. — а так они на поля листья таскают. Корзинами. Говорят, раньше, пока не потеряли те десять пальцев плодородной земли, так не делали, теперь боятся, что бывшее болото родить перестанет. Так хозяин на коневодстве проживёт, а малый люд? Они ж тут хоть и арендаторы, но наследственные.
— А вот это хорошо! Значит, к работе в лесу народ привычен, а там на югер дюжина клёнов и восемь берёз. И все могут давать сладкий сок. В сезон, я слышала, с клёна можно снять артабу сока, а с берёзы — половину артабы.
— И его можно пить?
— Даже нужно. Вкусно и полезно, но портится он быстро.
— Зато поддержание сил малого люда в самое голодное время!
Эйлет стала перекладывать таблички с расчётами августы, каждая выкладка на другой. Сухой стук табличек друг о друга, казалось, подтверждал, что всё посчитано верно: с артабы сока, если его выпарить, выходит до трёх литр сиропа, который можно хранить уже довольно долго. Или… продолжить вываривание и получить сахар. Драгоценное лакомство, которое привозят аж с Кипра — если привозят вообще. Цена… да клыкастей того кабана та цена! Столько стоит разве что имбирь, а дороже — разве перец!
И это вкусное богатство прячется в здешних рощах, в стволах деревьев! Эйлет почувствовала как уже её голова превращается в абак: даже если брать всего по солиду за фунт, как за плохой мёд, то… То это и выйдет по три солида с клёна да по два с берёзы. Получалось, одно хорошо ухоженное, дающее много сока дерево может прокормить человека. Не роскошно, на уровне подёнщика, разнорабочего в городе или батрака на селе, но… Выпаривание сиропа тоже доступно: дрова стоят фоллы, каменный уголь — нуммии!
