Дивед (СИ) - Коваленко Владимир Эдуардович
— У меня нет времени стоять и беседовать. Каждая минута промедления — мой убитый солдат. Так что — желаешь говорить, можешь сопроводить меня во время рекогносцировки. Ещё вот что: если я начну делать странное — запрещаю меня отвлекать и, тем более, мешать. Понадобятся разъяснения — спроси потом.
Вот теперь можно было и повернуть в холмы. Флегматичная лошадка ловко повернула и спокойно зашагала по нескошенному полю. Не торопилась — Августине даже показалось, что лошадь, прежде чем утвердить копыто своим весом, осторожно проверяет, выдержит ли её мягкая почва и нет ли под ногой кротовины.
За спиной кто-то буркнул:
— Лиса…
Какая именно — уточнить не успел. Теодор не был богатырём, но бить умел. Окончание фразы клирик из его свиты проглотил, заткнутый быстрой, аж ветром повеяло, оплеухой.
— Прошу тебя, вечная, не гневаться сильно на брата, — сказал епископ. — Он местный, он не понимает, что «лиса» может означать не только хитрость, но и подлость. Он не хотел оскорбить величие. По возвращении в город назначу епитимью. Как понимаю, тяжёлой и грязной работы будет хватать.
— Пустое, — махнула рукой Августина. Добавила. — Наша семья христиане со времён Константина, а персов-зороастрийцев привыкли видеть на той стороне копейного острия. Так что лиса для меня не знак нечистоты, а просто зверь. Я женщина, а умную женщину принято считать именно хитрой, да ещё и рыжая… Будем считать, что брат был просто грубоват, но без намерения оскорбить.
Она чуть улыбнулась.
— У нас, у римлян, лиса — хитрая бестия, но редко злая. А ты, верно, опять придумал обо мне плохое.
Теодор покачал головой.
— Поговорить с тобой о спасении твоей души, о способах, которыми ты добиваешься победы, да и о многом ином я бы хотел, но времени, и правда, нет. Главное — мира не получилось. Вышло хуже. Артуис считает, что «хорошей» войны — грабительского набега — уже не получается. Именно потому, что появилась ты.
— Опять я! Скажи ещё, что это из-за того, что у меня уши острые! А этот королёк не рассказывал тебе, что после его ограбления область Луэнцина обнищает лет на двадцать? Или что вотадины не почитают некоторую часть местного населения за людей и считают вырезание ирландцев частью именно «хорошей» войны?
Она вздохнула.
— Он меня не понимает, и это хорошо. Беда в том, что я не уверена, что понимаю Артуиса. Если он считает свои силы недостаточными, он может поднять ещё войска, может нанять кого-то, позвать союзников. Может рассчитывать на то, что на востоке наши проиграют и сюда придут его союзники. Ничего из этого не требует превращения войны грабительской в войну за веру.
Теодор отозвался — в голове была слышна характерная для него невесёлая улыбка, которую в этой ночи только Августина и могла разглядеть.
— Ты его не понимаешь, дочь моя — и это, действительно, плохо. Зато, поверь, местных королей очень хорошо понимаю я. Готова ли ты меня выслушать? Не кажется ли это тебе напрасной тратой времени?
Сида остановила лошадь. Окинула взглядом окрестные поля — желтоватые, изумрудно-зелёные, квадраты римских полей и хитроустроенные полоски на склонах холмов, перемежающиеся нераспаханной целиной — чтобы дождь не смывал плодородную землю в реку. Вдалеке, неспособные повлиять на ход боя, зеленели лиственные рощи. Живые изгороди и высаженные ровными, пересекающимися под прямым углом рядами — по-римски! — деревья обещали паршивое укрытие для бойцов, зато могли мешать стрельбе баллистариев. Полустёршиеся межи старых, доримских полей обещали затруднения для конницы.
Пока всё выходило в пользу Артуиса с его средней пехотой и крепкой стеной из щитов. Хоть, правда, закрывайся в городе и жди подмоги. Вот только правильное настроение, которое создалось у маленькой армии и горожан, терять нельзя! Такое сочетание злости, боевого рвения и одновременной готовности исполнять приказы до последней точки случается очень редко. Гораздо реже, чем возможность засесть за укрепления или найти удобное поле боя…
Епископ, между тем, ждал ответа.
— Нет, преосвященный, разговор с тобой мне лишним вовсе не кажется, — сказала Августина. — Но сейчас — сейчас мне надо подумать. Самой.
* * *
Лагерь короля Артуиса с окрестных пологих возвышенностей казался сонным и мирным. Даже патрули-виглы, которые напряжённо всматривались в то, что для них было посеребрённой лунным светом ночью. Немайн, для которой было достаточно светло, полуслепые вотадины смотрелись потешно и почти безобидно.
Впечатление было, конечно, ошибочным — лёгкая пехота Кередигиона была будущим королевства, в самом буквальном смысле: прежде, чем занять место в стене щитов, молодой воин демонстрировал ловкость и отчаянную храбрость юности в рядах застрельщиков. Лучших примечал король, и они пополняли ряды комитата.
С другой стороны, именно этим нетерпеливым парням было особенно тяжело просто стоять и рассматривать призрачные образы ночи.
— Ничего, — прошептала Августина, чувствуя, как на время становится именно «той самой» Немайн. — Сейчас Луна-то закатится, и вот тогда вам точно не будет тоскливо…
За Артуиса было три возможным варианта: он мог выйти из лагеря «вперёд» — и неважно, к городу он сунется или к бродам, Немайн не намеревалась позволять ему это движение. Мог остаться сидеть на месте, ожидая подкреплений — что с превосходством местной лёгкой конницы превращало лагерь в западню. В теории Артуис мог бы повторить кампанию Цезаря при Диррахии, и загородиться от чужой конницы укреплениями — только для того, чтобы перекопать холмы от лагеря до реки, и солдат нужно столько же, сколько было у Цезаря или Помпея. Раз так в десять больше, чем располагали что Артуис, что Немайн. Вот только у диведцев были горные рабочие, которые могли копать, пока солдаты их охраняют — а у кередигионцев — нет.
Кроме того, Немайн-то отлично знала, что делать с таким лагерем даже и сильнейшего противника… и надеялась, что противник не знает. Трактат «О боевом сопровождении», написанный по приказу государя Никифора Фоки в этом мире и времени был ещё не создан.
Наконец, Артуис мог, безусловно, отступить. Пройти несколько миль до моста через Теифи, перекрыть броды, опереться на римский форт в Бремии и ждать то ли подмоги, то ли того, что враг со временем успокоится, поймёт, что зря держит на границе силы, очень нужные в других местах, и сам предложит мир. В таком случае его заявления о «плохой» войне и сражении за веру — всего лишь способ выиграть немного времени. Чем позже отступающих настигнет конница диведцев, тем меньше потерь он понесёт на отходе.
На мгновение сиде захотелось спросить у епископа, как у бывшего короля: что именно, по его мнению, решит Артуис? Память конструктора атомных двигателей немедленно напомнила о себе и помогла отогнать искушение положиться на оценку компетентного эксперта. Она не должна рисковать, оценивая ситуацию с чужих слов. Она должна действовать так, чтобы её решение опровергало любые действия непонятного лично ей варварского короля.
В голове складывались тактики Маврикия и Льва, Никифора и Цезаря, мелькали воспоминания о персидском походе — полустёртые, размытые, но реставрированные крупица к крупице.
«Воюют люди, не стрелки на схемах и даже не мечи и копья», — говорил её отец. — «Сохраняй людей, поддерживай их дух, храни их веру и доверие — тогда победишь».
Сам он потом всё это растерял. Даже любовь жены. Даже дружбу дочери.
Понимать одно, исполнить — другое.
* * *
Холмы спали вокруг, словно свернувшиеся калачиком чудища — укрытые подшёрстком полей да редкой остью кустов и деревьев. Ждали утра. Это будет не первое сражение на их долгом веку, и всё-таки — особенно интересное. Завтра должны столкнуться, словно приведённые на поле мысленного эксперимента машиной времени две эпохи, два образа мира, два идеала.
Самая поздняя, но вовсе не дряхлая, античность — и самое раннее, но не по-младенческие немощное, средневековье.
