Дивед (СИ) - Коваленко Владимир Эдуардович
— Все видели? — спросил так, чтобы все и услышали. — Нет волшбы сильней доброго копья, меча и лука, а сила креста победит любое волхование. Спите спокойно, молитвы наших клириков оградят лагерь.
Не успел вернуться в шатёр — виглы принесли подстреленную им дичь. Странная прозрачная плёнка попахивала рыбой, среди тонких медных проволочек устроилась обычная восковая свеча. Стрела разорвала пузырь, и, что бы ни поднимало лёгкую конструкцию вверх, оно вырвалось на свободу и умчалось, невидимое, в ночь.
Застрельщики, что принесли сбитый королём огонёк, доставили его осторожно, на кончиках копий.
— Уж больно похоже на медузу, а они, сволочи, могут ожечь. — сказал один из парней короля.
— Прозрачный, пахнет рыбой, — заметил другой. — Похоже на медузу, точно. Только они не летают.
Король кивнул. Хорошая молодёжь растёт. Не испугались нечисти. Думают. Не поддались дурной браваде, догадались, как можно доставить в лагерь штуку, которая, возможно, жжётся. Хорошие парни. Хорошо бы им вернуться из этого похода живыми.
— Летают, — согласился король. — Если пнуть как следует.
Среди воинов послышались смешки. Артуис не видел улыбок — знал, они есть, особенно среди молодых.
Его люди веселились, а у короля на сердце лежал холодный ком. Сципионианка всё равно добилась результата. Пусть войско Кередигиона больше не испугано, Артуис потратит время на то, чтобы восстановить настроение, он и его люди не выспятся — потому что действовать придётся с самого рассвета.
С другой стороны, то, что проиграно в добром сне, может быть выиграно в настроении войска. Сейчас важно убедить воинов, что поход, который начался как обычный набег за добычей, превратился в битву со злом. Не с привычным по-человечески жестоким врагом, а с мерзостью перед Богом.
Доказать солдатам что блуждающий огонь — это волхование, язычество, зло — проще простого. Путь простреленный пузырь пахнет не серой, а рыбой — какая разница? Зло всегда воняет!
Он поднял голову. Оглянулся на север, где осталось его королевство, которое ещё не понимает, насколько возросли ставки в начавшейся войне. Туда, где над разрывом в цепи холмов, неподвижная, холодно светила Полярная звезда.
Под её светом тихо спали плодородные долины, реки, ручьи и маленькие селения. Больших в Кередигионе не было, только что-то вроде крупных сёл возле мест, где добывали свинцовую руду в примесью серебра, которая год от года, из десятилетия в десятилетие истончалась.
Были временные стоянки пастухов на вершинах холмов. Часть из них — открытые миру и любому путнику. Это признак силы вотадинских дружин, которые никому не позволяли разорять свой край. Часть — окружена осыпающимися валами в несколько рядов. Это призраки старой, доримской славы.
Здесь, на юге, куда он пришёл, не было фортов на холмах. Никогда. Здесь молились тому же Богу, но иным святым, и даже благозвучный, благородный, чистый бриттский язык понемногу уступал другому — тоже местному, только порождённому похабной солдатской латынью то ли от южного гойдельского, то ли от портового койне.
Раньше южане-деметы были просто богаче, и это мог исправить хороший налёт.
Теперь они научились творить недоступное пониманию, невообразимое нечто — и вот это стерпеть было действительно нельзя.
Сегодня механические огоньки, неотличимо похожие на колдовские в своей нечестивости, могут только пугать. Завтра сципионианка, представляющаяся императрицей, вряд ли успеет сделать огоньки опасней.
А послезавтра?
Через неделю?
Месяц?
А ведь кроме огоньков есть летающая волынка, новый хлеб, литой папирус… Новшества византийки не всегда, но зачастую практичны, и это значит, что в любой момент она может придумать что-то, что будет не пугать, а убивать.
Поэтому у Артуиса нет никакого выбора. Завтра он выйдет из лагеря и даст сражение. Не ради добычи — ради будущего, где его внуки не будут дрожать перед летающими огнями.
И да будет так, как судит Бог.
* * *
Король уходил к другим шатрам и кострам — говорить, шутить, подбадривать, и воины оставались наедине со своим разумением. С холмов задувало сухим стылым ветерком, огоньки отлетались, закончили пляску. Темнота ночи лишилась угрожающей, но волшебности, и на смену войне в небесах пришли тихие, осторожные россказни о нечестивом и неблагом.
— Рыбой воняет, не серой. Слыхали о третьей тропинке? Есть подъём в рай, есть падение в ад, а есть тропа в полые холмы.
— Сигналы это. Она собирает Соседей. Кто под холмами живёт, да в шахтах обитает.
— Король мудро поставил лагерь. Досюда с холмов даже фэйри не добивают! А комитату прошлой ночью хватило. А там тоже не все получили места за отцовские заслуги. От одних людей — отбились бы! Вот Талфрина знаете? Он остался жив, и сам рассказывал…
Слова перетекали, смешивались, повторялись. Молчание казалось гробовым, звёзды в небе хаотично перемешивались, кружа головы, ноздрям чудился гнусный, нечестивый запах, спины потели мерзостью, словно чуяли, что в мир Господень поднялся даже не привычный противник Создателя, а некая неименуемая необычная неясная непостижимая третья сила. Не Добро, не Зло, просто неимоверно могучее неправедное нечто, которое смотрит на людей, как люди на дорожный прах. Воины крестились, молились — но кое-кто украдкой рисовал пальцем вокруг сердца отвращающий круг. Ему не учили в церквах, о нём все, на словах, забыли — а как пришло по настоящему нечестивое, смердящее ужасом порождение иного мира — припомнили.
Поодаль слышались взрывы смеха, хлопки по спине.
Доносились обрывки простых, практичных слов.
— Я посплю в доспехе. Мало ли…
— В мире много чудовищных невероятных вековечных тайн, которые сводят с ума тех, кто осмелится к ним прикоснуться.
— А мы над ними просто ржём. Это мы — невероятные!
— Стало зябко.
Ночь оставалась мистерией, как и всегда — просто люди это заметили.
Ночь оставалась мрачной — просто люди это прочувствовали.
Ночь всё так же позволяла людям всматриваться в себя — только сейчас она недобро и непостижимо уставилась на глядящих в ответ.
В холмах ворочались древние бесформенные тени.
Священники готовились служить обедню, точно воины, которым доверили главный удар.
Король, наконец, лёг вздремнуть до утра — и это больше успокоило лагерь вотадинов, чем все весёлые речи. Шёпотом передавали: снял панцирь! Только меч положил рядом, так это обычно, кругом же война.
За священное и сверхъестественное отвечает он.
Раз позволяет себе спать — всё не так уж плохо…
… или всё равно сделать уже ничего нельзя.
Король спал, на холмах шевелились травы и кусты.
Может, от ветра, а может, и нет.
Глава 17
РЕШЕНИЕ
И тис бесшабашный
По пояс в огне,
Прощальное слово
Шептал бузине.
А яблоня-жрица,
Всех песен начало,
У края скалы
С улыбкой стояла.
Талиесин, «Битва деревьев»
Когда рукотворные огни зашли — самому долговечному не довелось светиться и получаса — Августина вернулась в город. Ей-то тоже нужно спать, точней, грезить.
Увы, не позволили. Собственная армия, собственный штаб, своя, казавшаяся идеальной, команда, с которой уже прикинули варианты для похода и боя.
— На лошадях едем, перед боем спешиваемся, — словно само собой разумеющееся, выдал Гарет. Человек, разбивший чужую конную рейдовую группу. Верхами.
Теперь великан рассуждал, словно о решённом, о лишении лучших стрелков небольшой армии возможности маневрировать.
Вожди ополчения — начальник почтовой службы и рационал над шахтами — начали совет со странного. Заявили:
— Мы вообще оставим лошадей в городе, нам баллисты не тащить.
