Дивед (СИ) - Коваленко Владимир Эдуардович
Народ на площади ахал, кто-то крестился, кто-то шептал молитвы или повторял вслед за ушастой римлянкой её просьбу. «Pax et Prosperitas!». Дети показывали на проплывающий огонёк пальцами, махали ему ладошками или просто отвечали сверканием глаз на мерцание тусклого огонька.
Августина смотрела на них и понимала: эти от неба уже не откажутся. Даже если это будет всего-навсего запуск небесных фонариков по праздникам.
* * *
Анна Иоанновна проводила наставницу взглядом.
Патрули уходили в ночь, в сыроватую свежесть и пение цикад, и Ушастая шла с ними — опять в волшебной лёгкой кольчуге. О том, что с утра небольшая армия выдвинется навстречу противнику и погонит его со своей земли, знали уже все. Горожане провожали Августину исполненными надежды взглядами — и видели святую, легионеры знающе усмехались. Хороший римский командующий всегда норовит осмотреть нового противника лично. Поле предстоящего боя августе тоже нужно изучить.
Большеглазой сиде безоблачной ночью не темно, а в самый раз. Это в полдень она будет щуриться и почти перестанет различать цвета… Августа взяла с собой одну лишь телохранительницу — тёмно-русую Феофилу, мечницу. Впрочем, помимо фамильного клинка с украшенной головой орла рукоятью, нынешняя Феофила позвякивала длинной, до пят, катафрактской кольчугой и гордо сжимала щит, который явно желала показать всем-всем-всем, да темнота мешала.
На щите, в жёлтом поле, красовался не слишком искусно нарисованный двуглавый орёл.
При седле, в кожаном футляре, вместо запасных пуль к праще августы, прятался небесный фонарик — такой же, как тот, что недавно улетел с главной площади. Простая вещь, но на войне бесценная: даже в нынешнем виде запуск фонарика остаётся отличным ночным сигналом. Достаточно договориться, что один фонарик, к примеру, означает «всё спокойно», два — «враг близко», три — «патруль замечен, отступаем». А ведь их можно сделать и разноцветными!
Анне было обидно, что самая красивая часть механического волшебства августы, который та именует массовым пуском малосерийных изделий, проходит мимо, но упрекать наставницу было не в чем. Война, будь она неладна, диктовала свои правила и свои темпы. Вот и у лучшей белой волшебницы Диведа не нашлось времени полюбоваться плодами трудов своих, нужно спешно готовить новые чудеса, простые и нужные.
Эйлет, как дорожница и целый имперский агент, получила задание по душе, и теперь над городом разносился стук топоров и молотков: обозные повозки и почтовые коляски переделывали наподобие тех, что у баллистариев. Приделывали стопоры, кроили, шили и пришнуровывали кожаную защиту верха. Там же суетилась ещё одна внучка Георгия Луэнцинского, Феофания, её белёсая голова мелькала в полутьме, как ориентир. Что поделать, она единственная из сестёр, которая осилила-таки весь «Стратегикон», и теперь хотя бы примерно представляла, как должна быть устроена повозка, которая не просто везёт припасы, а идёт вместе с армией в бой. Время от времени забегал и проверял сделанное Григорий Макдара. Он знает, что именно Августина собирается творить в поле и знает, что жизни его людей — что легионеров, что горожан-ополченцев — зависят от качества работ.
Самой Анне Иоанновне досталась задача по профилю, но религиозно сомнительная — как белой, но волшебнице. Ей следовало отобрать сотню горожан, мужчин и женщин, кто хотел бы присоединиться к ополчению, но не имеет доброго оружия и не выслужил его в ночном бою. Вот им и надлежит стать теми, кто вынесет с кровавого поля раненых и будет за ними ухаживать. Одежда — подобная монастырским послушникам, но кроеная из постельного белёного полотна и с ярким знаком креста. Ярким и заметным. Анна фыркнула. Для начала, белые одежды без нашивок оказались слишком уж похожи на погребальные саваны. На кресты-нашивки пришлось спарывать с праздничных одежд клавии, да пускать ленты из кос. Зато сами волосы остались украшать головы горожанок — а ведь в старые времена их вполне могли срезать для того, чтобы сделать больше метательных машин. Ну, зато получилось пусть и ярко, но надеть то, что вышло уже никто не отказывался.
Во-вторых, Августина…
Анна хихикнула по-новой. Если императрица её в глаза зовёт Иоанновной, пусть побудет Ираклиевной — сперва хотя бы в мыслях, а там можно будет и осторожненько, наедине и в глаза попробовать назвать Августину новоизобретённой формой отчества.
Итак, Ираклиевна, при всей её мудрости, и при всей трудной судьбе, получилась всё-таки слишком добренькая. Видно, даже в каменном мешке, в крепостной башне, надеялась и верила в лучшее — а потом, как чудом оказалась здесь и при ушах, вовсе размякла. Нельзя врагов судить по себе! А она надеется, что вотадины всё-таки не саксы. Мол, безоружных, занятых делом милосердия, как бы «клириков», рубить не будут.
Впрочем, насчёт безоружности… Анна ухмыльнулась. Она-то не добренькая. Она-то видит возможную ошибку. Ничего, поправить недолго. Анна Иоанновна и своим умом крепка, и у неё в рукаве тоже нашёлся сюрприз — как раз вроде любимой пращи наставницы, которую она на всякий случай навязывает внутри рукава. Столяры в городе есть, и свинца без меры. Обычного, не монетного, а как раз того из которого уже вытащили серебро при обогащении остального. Так что создать подобия обычного страннического посоха, только с залитым в оба конца свинцом, несложно — а медики получат хоть какое-то средство самообороны на случай, если вотадины всё-таки оварварились вконец.
Это — именно крайняя мера, на крайний же случай. Если всё пойдёт как задумано, «послушники» будут перевязывать и лечить как своих, и чужих. Чем бы бой ни закончился. Анна очень надеялась, что всё будет хорошо, потому что её-то и назначили начальницей отряда «депотатов» — то есть тех, кто, в точности по наставлению Маврикия, будет без оружия следовать на расстоянии около ста шагов позади своего войска, подбирать раненых и оказывать им помощь на месте или вывозить в город. Ираклиевна даже подтвердила установленную в книге Маврикия награду за спасённую жизнь: по номисме за своего, ну а враг пусть сам платит выкуп.
Анна вздохнула. Одежды одеждами, но нужны ещё баклаги для воды — поить раненых, перевязочный материал, ремни — останавливать кровь, хотя бы по одному на депотата…
— Больше, — шепнул рядом тонкий голос.
Темноволосая Феоктиста, третья из внучек Георгия Луэнциноского, потупилась под прямым взглядом личной ученицы императрицы, грозной воительницы, возящей у седла головы врагов, но упрямо повторила:
— Больше. Дед говорил: если в человеке сделают две дырки, ему что, помирать? А ведь случается и три.
Анна закусила губу. Девчонка вслух сказала то, о чём сама она боялась и думать. Что там многие раны? Одному депотату может случиться обрабатывать больше одного раненого, да и было бы хорошо, чтобы сам воин умел остановить кровь себе или товарищу и имел для этого иные средства, кроме собственного военного ремня да перевязи.
Только за ночь этого не успеть. Это — потом, для тех, кто переживёт завтрашний день.
* * *
Августина выехала слишком поздно.
Она не успела свернуть с бегущей вдоль Торха на север дороги — уже не Золотой Фронтиновой, а Военной Агриколовой. Раньше увидела всадников, что торопили коней, стремясь, как ей казалось, успеть в город до того, как ночь окончательно обустроится меж холмов. Увы ей — ловили и перехватывали именно её. Не враги… но назвать преосвященного Теодора «другом» или «своим» она тоже не могла.
— У нас тут что, Восточная империя в миниатюре? — пробормотала она. — Церковь просто вяжет по рукам!
На мгновение захотелось попросту вложить в пращу камень, метнуть, а потом сказать, что обозналась.
Поворачивать лошадей и уходить в холмы как чёрт от ладана тоже было нельзя — именно потому, что получалось похоже. Тем не менее, кое что она сделать могла.
На первые же, после приветствия, слова преосвященного подняла руку ладонью вверх.
