Дивед (СИ) - Коваленко Владимир Эдуардович
* * *
После такого даже воняющий рыбой воздух площади показался свежим и чистым. Да и люди обезумели не совсем — крестились, пара пожилых женщин подошла попросить благословения, заработав недовольные взгляды прочих. Странная работа была, видимо, срочной. Только как связаны рыбные потроха и война, Теодор понять не мог.
А раз не мог — отправился в следующее после администрации место, где мог ожидать ответов — в церковь. Призёмистая, зато распластавшаяся аж на пять нефов церковь Луэнцина встретила его привычным запахом ладана и воска. Скромное убежище, корабль среди мирских волн…
Корабль был гружен трупами.
Убитых сложили во втором левом нефе.
Воины лежали в кожаных поддоспешниках, без личного оружия — только у одного остался кинжал. Верно, завещал похоронить с клинком. Остальное понадобится живым, чтобы делать мёртвыми других живых.
Сквозь узкие оконца под самым сводом проливался тусклый свет.
— Где родственники, товарищи, да хоть гробовщики? — спросил Теодор.
Свита молчала, но ответ он знал и сам. Война поглотила всех — даже тех, кто ещё жив. Особенно — тех, кто ещё жив.
И он даже знал, где сидит та, которая теперь отвечает за всё, включая кровавые кольчуги, тела в церкви и рыбный дух на площади.
Разумеется, в мансио.
Точно так же, как и в Моридуне!
* * *
В отличие от Моридуна, здесь не было разных таверн и гостиниц для разного звания. Всё, что было, оказалось плотно забито жителями предместья. Денег или долговых расписок с них не потребовали, и Теодор кивнул сам себе. Немайн была в чём-то правильной. Неправильной была приходящая вслед за ней война, и честность и справедливость богини не отменяли жертв и разорения.
Люди вокруг, кажется, считали иначе.
Все уже знали, что вражеская армия, не завершив дневного перехода, остановилась и принялась окапываться. Прямо где шли, просто сойдя с дороги в ближайшее поле. Знающие люди объясняли: пять миль от города — слишком далеко, чтобы устанавливать осадный лагерь. Более практичные отмечали, что поля ещё не сжаты, даже вызревающий первым ячмень. Теперь там всё перекопают и вытопчут.
Служебные помещения мансио встретили распахнутыми окнами, по комнатам и коридорам бегал тёплый послеполуденный ветерок. Вокруг сновало слишком много людей с оружием для нормально работающей дорожной службы. Кругом лежали пергаментные скоблёнки и — неожиданно — листы серого «литого папируса», рыхловатого и с неровными краями. Епископа передёрнуло. Он уже видел, до чего довело это чудовищное изобретение Моридун за недолгие недели, что прошли после получения коллегией ткачих сомнительного подарка крещёной сиды.
Для начала резко вздорожали льняные ткани, а сам лён исчез из продажи — ткачихи разослали письма всем поставщикам, и попросту заказали поставки на ярмарку — с гарантией оплаты. То есть товар будет, только люди со стороны смогут только посмотреть на льняную пряжу!
Упали цены на кожи, чему очень обрадовались торговые агенты из Африканского экзархата — у них там тоже война, а дешёвая кожа — это доступная амуниция. Щиты, сёдла, сапоги, подошвы сандалий, бурдюки, поддоспешники, ремни и перевязи, непромокаемые шатры. Карфаген богат, но армия — зверь совершенно ненасытный. Теодор, как бывший король, это понимал хорошо, хотя всего-то кормил дружину и поднимал ополчение.
«Литой папирус», или, как его всё чаще называли, «бумага», разумеется, был нужен. Очень быстро выяснилось, что почти любую запись нужно не стирать, как только отпала нужда, а сохранять для памяти. Бумагу стали отправлять в другие города, поместья, шахты — всюду, где был нужен контроль. Чем больше её тряслось в почтовых повозках или подшивалось в книги, чем больше ходило по рукам и хранилось исписанных листов, тем ясней становилось: правила игры меняются.
Одним из последствий стало то, что когда Теодор отъезжал в Луэнцин, возле ворот «Головы грифона», столичного мансио, из которого управляли дорогами Моридуна, на виселице качалось несколько бывших почтенных служащих, и аж два римских всадника, один из которых даже боролся за руку дочери начальника дорог всего Диведа.
Теодор вспомнил тяжёлый разговор с начальником дорог, Давидом Ллиувеллином.
— Виселица — слишком тяжкое наказание для грешников, возжелавших чужого добра, но не убивавших и даже не грозивших жертве, сын мой, — сказал тогда Теодор.
Давид, обычно невозмутимый, в ответ дёрнул углом рта. Одно это сказало Теодору, что дело не в деньгах. Ради них досточтимый начальник дорог не довёл бы себя до кругов под глазами и нервного тика.
— Это карманника можно выпороть да выгнать за городские стены. Эти же сукины дети изменили присяге… Думаешь, они просто воры? Нет! Я просто не стал объявлять о том, что они клали под сукно сообщения с Золотой Домициановой дороги. Иначе вся наша служба потеряет остатки чести!
Теодор медленно кивнул. Честь была основой жизни не только в Ирландии. Да, у деметов или в империи она была устроена несколько иначе, но смысл оставался тот же. То, какие у тебя есть права и насколько к тебе прислушиваются, определяется именно мерой твоей чести. В Ирландии её измеряли в быках, у франков — в денье, здесь обозначали кольцами-печатками.
— Пусть лучше все думают, что у нас всё так вот сурово. Семьям, опять же, лучше так. Детям казнокрада, которого наказали слишком сурово за «просто воровство», люди даже сочувствовать будут. Сыновья и дочери могут остаться на службе и доказывать, что они не такие и что их род понял урок. Другие служащие будут гордиться, что они лучше прочих, потому что с них больше требуют, но и дают не меньше. Значит, их цена чести выше!
Он чуть успокоился. Вздохнул.
— Дело даже не в том, что это сама суть почты — чтобы сообщения доходили вовремя, и что эти выродки не присяге изменили — сущности нашей службы. Грешен я, преосвященный Теодор: у меня там, на северном кончике Золотой Домициановой, дочь. На самой границе! А у нас уже война! Раз письма оттуда перехватывали, означает, что и там назревает что-то, что очень не понравилось бы ни мне, ни Защитнику, а легион, как ты знаешь, уже ушёл на восток, на помощь союзникам. Самое время стервятникам попробовать поживиться, и, судя по размеру заговора, кусок они попытаются оторвать немалый, и с кровью. По сути, заговорщики подняли руку на Эйлет. Поэтому я мерзавцев не пощажу ни при каких обстоятельствах. Не мог бы казнить по закону — так удавил бы!
Он снова дёрнул углом рта — злобно.
— Если бы я не отправил на север двуколку, завезти на станции по паре пачек литого папируса на пробу, ничего бы и не знал… Я и так, скорее всего, не успею выдернуть оттуда ни свою кровинку, ни Ушастую, ни Анну Иоанновну.
Непривычное прозвище-отчество он выговорил легко. Звучало хоть и непонятно, но вполне благозвучно для местного уха. Поймал скептический взгляд епископа, объяснил:
— Тебе они не докладывают, а мне пишут. Спелись — не разлей вода, причём верховодит, скорее, Иоанновна, хоть и числится ученицей. Оно и хорошо: она дама по-житейски мудрая и строгая, глупостей не позволит… Ну, сверх меры.
Теодор попытался удобней устроиться в курульном кресле. Увы, римская старина создавалась не для удобства, а для величественности. Глупая штуковина! Раскладное кресло, которое не раскладывается, в котором нужно сидеть с прямой спиной, но без спинки. Увы, в своём кабинете Давид епископских кресел со спинкой не держит, только в гостевых покоях.
— Да об их путешествии скоро песни петь будут, — буркнул епископ. — Устроили путешествие святого Брендана, только на суше и под всеобщем обозрением! Кабанов валят не в сезон, бьют острогами форель, пекут хлеб, даже в море ходили. А как я приеду — уже уехали!
Он вздохнул. Давид невесело улыбнулся в ответ.
— Две юные девицы и молодая ещё дама, которая устала от распланированной жизни. Знаешь, пусть моя наследница лучше рыбачит, чем влюбляется, как старшая, в кого попало. Опять же, Анна смотрит, чтобы всё было благородно. Рыбалка с острогой — забава египетских царей и королей Ирландии, считай, охота на рыбу.
