Дивед (СИ) - Коваленко Владимир Эдуардович
Теодор печально улыбнулся. Она не сказала главного — кто именно обеспечит самую первую, бесценную победу, с которой и начнётся, по сути, избиение младенцев. Он попробовал посмотреть богине в глаза — и, разумеется, не обнаружил в них тени смущения. Вместо этого сида широко улыбнулась, показав островатые для нормального человека зубы. Гордо обвела взглядом своих — да, уже своих! — командиров. Теодор отметил, как они невольно выпрямляются по её взглядом и разворачивают плечи.
— Или вот Макдара, Гарет, Лусий — каждый на месте. Я придумываю хитрости… ну или снаряды из пращи швыряю, победу обеспечивают они. Лусий вон ночную атаку провёл идеально, потому что не исполнял моих инструкций буквально, а на месте сообразил, как надо лучше. Макдара и время выиграл, и заложников вытащил почти без потерь. Я бы лучше не сделала. Гарет блестяще организовал марш и выиграл бой. Чем, кстати, подтвердил правоту Юлиана. Он был прав, когда взял ездящих баллистариев в личную охрану, а Аммиан Марцеллин, настаивая на их непригодности в этом качестве, попросту возвеличивал личную храбрость полководца.
Немайн слегка размахивала руками, и Теодор заметил на пальце сиды перстень с огромным рубином — при каждом взмахе он зловеще посверкивал, напоминая о реках крови, которые может пролить это древнее существо. В Моридуне она такое украшение не носила! Невозможно было даже предположить, что такая вещь могла попасться среди военной добычи. У Гулидиена личная печать скромней, а его предок состоял в личной свите императора Феодосия! Кроме того, камень, и даже тон золотого сплава явно подобраны, чтобы совпадать с крестиком на шее крещёной богини. Разве что на нём камушек очень маленький. Крохотная кровавая капля.
Преосвященный Теодор тяжело вздохнул. Да, он скакал остановить чудовище, а нашёл защитницу земли, но возможных рек крови это не отменяло. Если Немайн развернётся во всю мощь… останутся ли певцы, чтобы рассказать о подвигах павших героев?
— Немайн, — сказал Теодор. — Я понял. Да, они готовили нападение загодя. Да, ты обороняешься и караешь врагов, в общем-то, за дело и по справедливости. Но… они тоже люди. Пощади их. Дай миру шанс. Бог велел прощать.
* * *
Немайн молчала. Уши её опустились — не как перед атакой, а, скорее, безнадёжно. Голова склонилась к левому плечу. Пальцы украшенной злым рубином руки отстучали дробь по покрытому пергаментом столу.
— Миру мир. Лишь бы не было войны. Делай любовь, а не войну. А?
Слова странной триады были правильными, но произносила она их откровенно насмешливо. Да и любовью она явно назвала не христианское расположение к ближним.
Командиры за её спиной ухмылялись — их явно веселило как сида совместила серьёзный разговор, девичью скромность и солдатский юмор.
— Ты уже наказала напавших, — заметил Теодор. — Ну, здесь.
Немайн снова выстучала дробь. Наклонила голову в другую сторону.
— Мир через силу. Принуждение к миру. Запугивать врага, чтобы избегать войны. А?
Опять триада. Другая, злее… только преосвященный по тону сиды слышал, сквозь весь сарказм, что она-то звучит для Немайн приемлемо.
Вот тогда Теодор улыбнулся.
— Да хоть бы и так.
Немайн вздохнула. Прошлась — несколько шагов к окну, несколько — обратно к схеме. Её сапоги — по слухам, идеальные для всадников, резко постукивали по дощатому полу очередной «хитростью» — каблуками, которые не позволяют ноге провалиться в стремя. Слово было тоже новоизобретённое, хотя знающие люди определили его как тюркское. Впрочем, сида не раз демонстрировала знакомство с восточно-римскими порядками, а тех же тюрок в императорском войске времён персидской войны было — десятки тысяч.
— Мир, в отличие от войны, требует участия двух сторон. Если Кередигион согласится заключить мир хотя бы на несколько лет и немедленно уйти с земли Диведа… — она задумалась. — И, чтобы не было кровной мести, пусть выплатят виру за убитых мирных. Это не по-римски, но нужно, если мы не хотим, чтобы скоро всё началось наново. По счастью, таких убитых немного, так что требование исполнимо.
Теодор обрадованно кивнул… но радовался он рано.
— А раз настаиваешь на этом ты, — сказала Немайн, — то ты, преосвященный и отправишься послом к вотадинам! Они всё-таки христиане, так что, думаю, особой опасности тебе не грозит. Вот и увидишь, кто тут поджигатель войны, а кто так, отбивается по мере сил…
Она помолчала. Криво ухмыльнулась. Добавила:
— А не договоришься, можно будет припомнить и другие поговорки. Недорубленный лес вырастает. Кто щадит врага, вредит другу. Убивайте всех, Бог на небе узнает своих.
За спиной у одетой в блестящую чешую вместо вместо знакомой серой кольчуги ушастой римлянки стояли соратники, которым именно эта триада была больше по душе. Немудрено: епископ наконец понял, что рубленые фразы триад — цитаты. Чьи-то слова, вычитанные в книгах, из которых он узнал лишь одну. «Кто щадит врага, вредит другу» — это из Вегеция, который в начале тёмных времён писал о старых победоносных легионах, чтобы сохранить о них хотя бы память. Немудрено, что командирам Второго Августова это понравилось! Епископ подметил, как задумчиво кивнул Макдара и хищно осклабился Гарет, а Лусий Сигмат даже потянулся за навощённой дощечкой — записать. И это были самые спокойные, думающие, солидные люди в её окружении! Ученица-волшебница, прославившаяся тем, что за едва начавшуюся кампанию успела в староирландском стиле отрезать врагам две головы чем-то занята, а дочь начальника дорог, которая по молодости и не видит других решений, кроме окончательных, отсыпается с дороги.
Ирландец в преосвященном отце Теодоре вдруг пакостно хихикнул и посоветовал пользоваться моментом, пока из триады присутствует самая умеренная. Неуёмная Немайн, которая, крестившись, нашла себе новых подруг по душе — римлянок и христианок, что в неистовстве и кровожадности ничем не уступают ни Морриган, ни Бадб. А то и превзойдут!
Потому преосвященный Теодор попросту не мог отказаться стать послом мира. Вечный крест епископов, вынужденных говорить то с Аттилой и его гуннами, то с Аларихом и его готами, то с Гензерихом и его вандалами. Одному Теодору «повезло»: он поедет к обычному местному королю говорить от имени крещёного ужаса воинов, стылого ветра, вороны битвы.
* * *
Между западными воротами Луэнцина и лагерем короля Кередигиона пролегло всего миль пять, и всё-таки преосвященный Теодор успел ощутить себя то ли Приском Панийским, то ли Лупом Труаским — послом, заблудившимся между враждебными народами в разорённом краю. Да, ему не доводилось проезжать опустевших городов со стенами, подобными скорлупе выеденного яйца — ещё стоят, а защищать им некого, кроме случайных путников и лесных зверей.
Совсем скоро нужно начинать сбор ячменя — а в полях пусто, только пролегли вытоптанные конными патрулями тропы. К югу, за Коти, кое-кто рискует, и сторожко выкатывает на поля жатки — снять полузрелое зерно хотя бы на фураж. Здесь враг слишком близко, но и он не выслал фуражиров — судьба передового отряда заставляет вотадинов беречься и рассчитывать на подвоз провианта и фуража с севера.
Поля на ничьей земле никто пока не жёг, они наливались соками, но только ветер бесстрашно шелестел в колосьях, да в вышине пищали ласточки. Было ещё неясно, кто будет пытаться собрать с них урожай. Обе стороны надеялись на лучшее: кередигионцы на полные желудки и сытых коней за неприятельский счёт, диведцы — на то, что удастся отстоять своё. А Господь, верно, если попустит смертоубийство, в добычу победителям оставит лишь горький пепел. Епископ не питал излишних надежд на то, что договориться удастся. Приск хотя бы вёз Аттиле золото, а Теодору самому придётся требовать возмещения за убитых… Впрочем, один аргумент у него был, и подсказала его именно та, кто разбирается в войнах лучше, чем любой из обычных людей. Сида Немайн, подёргав ушами, заметила, что если удастся договориться сейчас, то произошедшее может вовсе не означать того, что случилась война. Крупный набег, только и всего. Пока войско самого Артуиса Кередигионского не вступило в бой, всё можно списать на молодого принца и комитат, которые якобы решили попробовать весёлого рейдерского хлеба. «Инцидент» — так назвала это сида, демонстрируя тонкое владение юридической латынью. Incidentia — нечто второстепенное. Не сама война, лишь повод к войне, который может быть ещё улажен. Припомнив беседу, Теодор лишь вздохнул. Там, где он сердцем ощущает видит боль и смерть, ушастая замечает лишь юридический казус. У неё в груди, верно, даже не камень, даже не хрупкая кузнечная сталь — укреплённое ударом римского механического молота вязкое, пластичное железо.
