Дивед (СИ) - Коваленко Владимир Эдуардович
Кто-то зло говорил:
— Не успеваем. Нужно отобрать те кольчуги, в которых только дырки от болтов — значит, всего одно-два кольца порваны. Стянуть кольца, что вокруг прорех, кожаными ремешками — при хоть каком-то везении в ту же дырку не попадут.
Другой голос, осипший от усталости, но узнаваемый, возражал.
— Ополчению сойдёт, да? — в голосе клокотала сдерживаемая злоба.
— Так не успеваем же! Сам видишь, половины мастерских в город перетащить не успели. А вне стен, за одним частоколом, людям работать слишком страшно. Все помнят вчерашний день, и никто не желает стоять на глясисе как заложник…
— Всё равно так нельзя. Нельзя показывать людям, что для них доспех чинили абы как! У них семьи за спиной, так и то руки опустятся, если им выдать доспех с кожаными ремешками вместо железных колец напротив сердца.
Преосвященный присмотрелся — мастеров он помнил, горожане, оба больше по цветному литью, лица знакомы — в былые наезды в Луэнцин епископ видел их в составе церковного хора. Вот почему и голоса знакомы! Под ногами мастеров громоздились кучи залитых кровью кольчуг. Длинных, кавалерийских, с рукавами и полами до щиколоток, прикрывавших ноги всадников. Большинство казались целыми.
Теодор сошёл с коня, спустился к оружейникам — он, всё-таки, бывший воин и бывший король. В доспехе и его починке кое-что понимал. Дискуссию погасил, благословив спорщиков.
— Чините как следует, — сказал. — Сначала то, что легко и быстро… А что, потери большие?
— У нас, Бог миловал, нет, — откликнулся тот из мастеров, что предлагал стянуть кольчуги кожей. — Это вражье, пойдёт ополчению.
Теодор задумчиво кивнул. Судя по количеству трофеев, комитат Кередигиона прекратил существование — по крайней мере, как готовая к бою дружина. Зато немало клановых удальцов получат возможность превратиться в настоящих витязей-катафрактов, а это возможность получить совсем другие права и обязанности.
Слишком часто короли — и Защитник тоже! — посылают таких вот всадников по всякой государственной надобности, не только военной. Всё реже звучат в местном языке латинские «catafractarii», всё чаще мелькает в речи «ulchevr» — рыцарь.
Епископ вспомнил об ушастой проблеме — эта, пожалуй, способна вывернуть ситуацию в обратную сторону. Богине войны, кажется, больше нравится имперский стиль. Неудивительно: дети капитолийской волчицы, пусть и переселились в новое логово, Константинополь, и крестились, всё равно беспрерывно воюют.
Мастера, между тем, решили искать совета.
— Видишь, преосвященный Теодор, в каких условиях приходится работать, — сказал тот, чей голос епископ помнил, — среди мозаик и мрамора, но чуть не на коленке. Ну и мы ни разу не оружейники легиона. Работа понятная, но не вдруг разберёшь, за что хвататься.
— А вот давайте и разберём, — сказал Теодор. — По повреждениям, по нужному ремонту. А мои братья нам помогут…
У многих «братьев» из свиты нашлись дела — не сказать, чтобы ненужные, вроде пристроить лошадей, только Теодор тех, кто побрезговал пачкаться в масле, крови и окалине, приметил. Как бы не самые голосистые, когда дело доходило до осуждения древней богини. Шелуха поналипшая! Есть ведь и те, кто морщится, а дело делает.
Нужное дело — нельзя решать, что и как чинить, не прикинув объём работ не только по размерам груды наваленного у ног текучего железа.
Скоро Теодор знал точно, какие потери понёс комитат. Меньшие, чем казалось по куче трофеев. А ещё увидел лик боя, который принесла Немайн.
Всего длинных кольчуг было сорок две. Самую чуточку больше трети от численности тяжёлых всадников в рейдовом отряде. Значит, тот не выбит или пленён подчистую, но понёс достаточные потери, чтобы бежать. Больше того — это означало либо то, что вотадинские витязи показали себя храбрецами не хуже воспетых в песне о битве при Катраэте, либо то, что у них не получалось нормально отступить после того, как они дрогнули. Единственный выживший из трёхсот — это поэтика. Реальность — вот она, позвякивает под ногами, чернит руки при осмотре. Большая часть убитых и раненых была поражена спереди болтами — двадцать три доспеха пробито тяжёлыми бронебойными. Повреждения людей, их носивших, были страшными, обычно смертельными, зато кольчуги казались почти целыми: одно-два разорванных кольца. Изредка удар был сквозным, и такое же отверстие было и с другой стороны кольчуги.
Мастера от такого даже повеселели.
— Заклепать пару колец, или хоть закрыть дыру сведёнными, но не заклёпанными — можно быстро. Так успеем, и получим нормальные кольчуги!
Второй по результативности оказалась, как ни странно, обычная кирка. Восемь случаев. Горняцкий инструмент в руках ополченцев — или шанцевый в руках легионеров, оказались весьма эффективным оружием. Что вообще дало мирному инструменту грозную боевую силу? Изначальное свойство, что позволило так же хорошо крушить железо, как он крушит камень? Сила отчаяния людей, сражающихся за свои дома? Старинная римская хитрость? Гениальная догадка по-византийски образованной ушастой девицы? Или — благословение Немайн как богини войны?
Третья из причин гибели витязей комитата — семь случаев, выглядела странно, но для ирландского глаза весьма знакомо. Кольчужное полотно как бы цело, но сами кольца сплющены, растянуты, и что с ними делать — непонятно. Видимо, ничего. Просто сказать, что и в таком виде, кольчуга, хоть и некрасивая, остаётся неплохой защитой — только не от того, что сокрушило предыдущих владельцев.
Не от чудовищного удара свинцовой пули из хорошо раскрученной пращи. Что-то говорило Теодору, что пращник такого класса был в диведском войске один, точней — одна. Результат не совсем в масштабах Немайн ирландских саг, но и бои были сравнительно небольшими. А если брать долю, то одна сида нанесла врагу больше, чем десятую часть потерь! Теодор вздохнул. Вряд ли этого хватило той, которая пугала до смерти и сводила с ума сотни…
Остальные кольчуги были просечены уколами длинных мечей в спину. Значит, бегство было, и бежать получилось не у всех. Тут было больше всего работы, но и кольчуг было немного. Если не успеть с частью их них — большой беды не выйдет.
Мастера приободрились.
Они могли справиться — ну или почти справиться, что в этом случае считалось и превращало результат трудов в «неплохо» вместо «отлично».
Сам епископ отошёл в сторонку и прислонился к стене — присесть было не на что. Прикрыл глаза. Он не знал тех, чья кровь обагрила кольчуги, которые он только что перебирал. Они, вообще, были врагами его народа — теми, кто считает, что хороший ирландец — ирландец мёртвый, или, по меньшей мере, изгнанный за море.
И всё-таки это были люди.
Зачастую — неплохие. Грешные, но верные королю, соблюдающие основные заповеди, кроме той, нарушение которой и стало их ремеслом, больше того — образом жизни их народа. Федераты Рима, превратившие бывших граждан в податное сословие, и сами превратившиеся в сословие — «тех, кто сражается».
Каждого из них кормило немалое поместье.
Каждый из них носил золотые украшения.
Каждый оттачивал воинские умения — пусть не на плацу, тренировочной площадке и полигоне, так на охоте, ловле разбойников и в поимке тех самых пограничных воров, которые, кажется, получат оружие тех, кто их когда-то ловил.
И, конечно, как и поют в песнях, они пили вино и пиво в королевских палатах, заедали их мясом вепрей, оленей и ланей, да добрым хлебом. Смеялись, говорили приятное дамам, и не всегда приятно — соседям по столу. Пели — они же бритты, они не могли не петь.
Теодор помнил очень похожую дружину — свою. Людей, верных без задней мысли или себе на уме, весёлых или угрюмых, молодых и зрелых. Всех, кого он решил потратить ради того, чтобы наказать нарушившего не букву, но дух договора соседа. Войну Теодор выиграл — только дружина, считай, вся и ушла в оплату этой победы. Теперь за повреждениями кольчуг он видел не чужих всадников, а лица людей, которые постоянно приходили к нему во снах — не упрекать, а смеяться, пить пиво, сорить деньгами на ярмарке, играть в фидхелл и римские шашки…
