Казачий повар. Том 1 (СИ) - Б. Анджей

Овощи кончились быстро, но тут подоспела помощь в лице местных. Нанайцы приплыли на больших, долбленых лодках, да привезли вяленую рыбу и коренья.

Сначала они держались настороженно, но Травин вышел к ним без оружия, сел на берегу и достал кисет. Сперва они просто курили вместе да как-то общались знаками, потом уже через толмача. Конечно же, я тоже припёрся и внимательно слушал разговор. Язык я бы так просто не выучил, но с чего-то же начинать надо?

К вечеру договорились, что они нам рыбу и меха, а мы им соль и железо. Ножи, наконечники для стрел, топоры. Всё, что у нас было в избытке, припасено ещё с дома. И, конечно же, в случае беды, нанайцы могли бы укрыться от богдойцев за нашими стенами.

За нанайцами потянулись и другие. Пришли и гольды с верхнего Амура, и орочи с притоков, и даже несколько семей высоких скуластых негидальцев приплыли с Амгуни. Все хотели железа, все приносили, кто что мог.

Наше поселение быстро наполнилось чужой речью. Казаки сперва косились, а потом привыкли. Мало ли кто тут по берегам живёт? С бурятами мы в своё время добрыми соседями стали, чем местные хуже? Тем более, что железную руку Империи Цин они помнили хорошо.

Торговля закипела. Казаки, кто посмелее, сами ходили смотреть на чужие стойбища, менялись, знакомились, даже песни пели вместе.

Григорий с Фёдором тоже втянулись. Гришка даже выучил несколько слов по-нанайски и ходил важный, как петух, когда местные его понимали. Фёдор же больше молчал, зато много работал руками. Помогал нанайцам лодки чинить, за что те одаривали его рыбой и уважением.

С каждым днём холодало сильнее. Вода в Амуре потемнела. По утрам у берегов схватывалась тонкая корка льда. Казаки торопились утеплить землянки: таскали дрова да ладили заслоны от ветра.

Нанайцы приходили теперь почти каждый день. Один из их стариков взялся учить нас плести сети из крапивной пряжи. Дело оказалось хитрое. У меня всё время пальцы путались в узлах, нитки рвались. Я сидел рядом с казаками и старательно повторял движения.

Старик смотрел на мои старания и тихо посмеивался, обнажая почти лишённый зубов рот. Потом вдруг заговорил по‑русски, с трудом подбирая слова:

— Руки твои не для сети. Руки твои для колдовать.

Я переспросил его:

— Колдовать? В каком это смысле?

Он кивнул и пошевелил пальцами в воздухе.

— Ты травы знаешь. Варить умеешь. Людей лечить. Это колдовство.

Казаки засмеялись. Я не обиделся. Старик протянул мне готовую сеть, сказал что‑то на своём языке и хлопнул по плечу. Странно, что сразу после этого он ушёл и больше не появлялся в лагере.

Мне потом пришлось выспрашивать у других нанайцев, что же сказал мне старик на прощание. Оказалось, что слово «эрдэду» означало «завтра».

А на следующее утро, вот в этой толчее, среди чужих лиц и чужих голосов, я вдруг увидел анкальын.

Умка сидела на корточках у самой воды, рядом с нанайскими лодками, и чистила рыбу. На ней была та же старенькая куртка, те же штаны, волосы растрепались от ветра. Со стороны не сразу и приметишь. Кто ж разберёт, где чукча, где гольд, где кто? Народу тут теперь столько, что своих не узнаёшь.

Я замер с половником в руке. А она подняла голову, встретилась со мной взглядом и насмешливо улыбнулась, будто знала, что я на неё пялюсь. И как будто ждала моего взгляда.

— Чего встал, железный человек? — бросила она через плечо, не повышая голоса, но я расслышал каждое слово. — Рыба мимо уплывёт, пока ты глазами хлопаешь.

Я оглянулся. Рядом не было никого, кто бы мог это слышать. Подошёл ближе, присел на корточки рядом.

— Ты как тут оказалась?

— Рыбачить пришла. — Она кивнула на свою берестянку, что лежала чуть поодаль. Вот значит как девушка так ловко за нами следовала!

Берестянка была очень лёгкой, меньше полутора пудов, лодчонкой. Такую и перетащить на себе могла настоящая чукча. И по реке сплавиться без особых проблем.

— А у вас тут теперь ярмарка, — продолжала Умка. — Я поглядела: свои лодки стоят, чужие лодки стоят, все ходят, никто никого не боится. Дай, думаю, и я посижу.

— А чего сразу не подошла?

Умка покосилась на меня, хмыкнула:

— А чего подходить? Ты сам пришёл. Я же знала.

Я только головой покачал.

— Есть хочешь? — спросил я, чтобы перевести разговор. — Уха у меня сегодня знатная получилась.

— Хочу, — запросто сказала она и глянула на меня своими голубыми глазами. Я отвернулся.

Мы пошли к моему костру. Я налил ей полную миску, положил большой кусок рыбы. Она ела молча, только иногда облизывала ложку и косилась на меня. Я сидел рядом, помешивал угли, и тоже молчал.

— Ты чего смущаешься? — вдруг спросила она, отставляя пустую миску. — Всё глаза отводишь.

Я немного смутился и закашлялся.

— Ничего я не отвожу.

— Отводишь, — насмешливо сказала она. — Я вижу. У меня глаза острые. Я же анкальын. От морского народа ничего не укроется.

Я не знал, что ответить. Тавтология, конечно, но мне совсем не нравилось то, как сильно нравилась мне эта девушка. По-другому и не скажешь. Я всё говорил себе, что прошлой жизни не вернуть. Жить как вдовец в теле двадцатилетнего точно не выход. Но всё равно, старался пореже заглядывать в голубые глаза чукчи.

Умка приходила каждое утро, сидела на берегу, иногда помогала чистить рыбу, иногда просто смотрела, как я готовлю. Казаки привыкли к ней и вскоре перестали коситься.

А на четвертый день утром подул ветер. Сначала лёгкий, почти ласковый, а потом всё сильнее и сильнее, пока не засвистело в ветвях. Небо затянуло свинцовыми, низкими тучами.

— Зима идёт, — сказала Умка, глядя на небо. — Пойдём в лес, железный человек.

— Зачем?

— Духи говорят, что нам туда нужно, что там судьба моя, — она помолчала, глядя куда-то в сторону сопок, где тёмной стеной стояли ели. — Может быть, там я и мужа и встречу.

У меня внутри будто всё оборвалось и упало куда-то в живот. Я сжал кулаки, сунул их в карманы. Стиснул зубы и всё-таки спросил у девушки.

— Ты так и не рассказала, что это за муж такой.

Умка повела плечом, будто это её и не касалось.

— Сама не знаю. Я же говорила: как меня кит хвостом ударил, так духи меня и ведут, — она помолчала, глядя на сопки. — Во сне иногда голос слышу, как будто бабушки какой-то. Она всё время спит, но иногда проснётся, шепнёт что-то. И опять спит. Будто ждёт чего-то.

— Чего?

— Не знаю, — она вдруг шагнула ближе и заглянула мне в лицо. — Ты чего такой бледный стал? Как мэлёталгын, что ли, решил на зиму шубку сменить?

— Мэлёталгын?

— Заяц, по вашему. А что?

— Ничего. Идём, раз надо.

Лес встретил нас тишиной. Ели вокруг стояли вековые, в два обхвата. Умка шла легко, будто всю жизнь тут ходила. Переступала через коряги, придерживала ветки, чтобы не хлестали по лицу.

— Долго ещё? — спросил я, когда молчать стало невмоготу.

— А ты торопишься? — Она остановилась, обернулась. Насмешливый взгляд голубых глаз Умки ожёг меня, словно лёд. — Боишься, что мужа увидишь?

— Боюсь, что богдойцев увижу.

— Врёшь, — сказала она просто.

Я промолчал. Девушка смотрела на меня, ждала, и от этого взгляда хотелось провалиться сквозь снег.

— Глупый, — сказала наконец. — Я же сама не знаю, кто он. Духи ведут, а лица не показывают.

Мы пошли дальше. Лес становился гуще и темнее.

— А что за бабушка? — спросил я, чтобы отвлечься. — Что шепчет?

— Разное. Иногда подсказывает что-то. Иногда говорит, где безопасно пройти. Разок её не послушалась, к душегубу твоему угодила, — Умка остановилась, но оборачиваться на меня не стала. — Она почти всё время спит, железный человек. Но ей хорошо. Она говорит, что я там, где надо.

Мне было не очень понятно, как «бабушка» одновременно и спит и говорит с анкальын. Девушка покачала головой и пошла дальше. Я последовал за ней. Я старался не думать ни о таинственном муже, ни о бабушке, что подсказывала Умке.