Казачий повар. Том 1 (СИ) - Б. Анджей
Следов на земле было не счесть. Какие-то мелкие вещи и стрелы были втоптаны в сырую грязь и прелую листву. Там и тут темнели пятна крови. Кого-то явно тащили к реке, оставляя глубокие борозды. Тащили живыми, по следам было понятно, что орочи сопротивлялись и упирались. У крайнего шалаша валялся опрокинутый котёл, рыба рассыпалась по траве.
Глава 22
Первые тела нашли сразу у ближайшего жилища, крытого корьём и берестой. Мужчина в халате из рыбьей кожи лежал ничком, раскинув руки, а чуть дальше ещё двое. Все с ранами от сабель. Враг не хотел поднимать шума.
— Недавно, — Григорий наклонился, потрогал кровь. — Ещё не запеклась.
Из крайнего шалаша торчали чьи-то ноги. Бедолага, наверное, не успел выбежать. Рядом валялся сломанный лук.
— Врасплох их застали, — Фёдор кивнул на тела. — Пока спали, видать.
Следы уходили к воде, вниз по течению.
— Сколько их? — спросил Фёдор.
— Да разве в темноте разберёшь, — Терентьев прикинул на глаз, вглядываясь в следы. — Много. Сотни, может, полторы, а может, и больше. Конные. И, похоже, пушки везут — вон там следы от колёс тяжёлые, далеко вдавливает.
Мы переглянулись. Нужно было двигаться следом, чтобы хотя бы разузнать, что случилось и сможем ли мы найти способ спасти орочи. Все это понимали, но понимали также и то, что против большого отряда нам пятерым не сдобровать.
— Лошадей оставляем и следом. Грязи и впрямь слишком много, увязнут, родненькие, — коротко высказал Гаврила Семёнович то, что было на уме у каждого.
Гаврила Семёнович, Терентьев и Федя зарядили штуцеры, мы с Гришкой и так шли с револьверами наготове. Мы двигались сперва под прикрытием раскидистых елей, потом, уже ближе к берегу, пришлось выйти на относительно открытое место. На руку нам сыграли опустившиеся сумерки и начавший усиливаться дождь.
Берег оказался крутым. К такому и не причалишь, да и перебираться не слишком удобно. Фёдор оглядел следы, махнул рукой в сторону. Телега, или что там было у захватчиков, следовала вдоль берега. Противника всё ещё не было видно, и мы пошли по уже терявшимся в песке следам.
И почти сразу же остановились. Жалобное конское ржание и фырканье выдали противника ещё до того, как мы его заметили. Бедные лошадки вязли то в грязи, то в песке. До нас донёсся плеск воды. Значит, кто-то всё-таки плюхнулся в воду.
Казаки мигом залегли. Нужно было подкрасться поближе и посмотреть, что было доложить Травину. Дождь припустил всерьёз, заливал лицо, забирался за воротник. Мы проползли по грязи метров сорок, прежде чем нашли удобную позицию.
Ветер, по счастью, дул в нашу сторону. Стало быть, богдойцы нас вряд ли услышат.
Метрах в тридцати, на широкой приречной пойме, стоял целый отряд. Телег пять, не меньше, и все в грязи по самые ступицы. Парочка опрокинулись набок — видать, наскочили на скрытую корягу или колесо не выдержало. Лошади лежали тут же, мёртвые, с выпученными глазами. Некоторые ещё бились, застревая в жиже.
Богдойцы суетились вокруг. Простые солдаты орали друг на друга, махали руками. Офицеры в синих куртках и шапках с шариками скакали на низких монгольских лошадках, тыкали плётками в сторону увязших телег. Да без толку. Кони вязли по бабки, храпели и не хотели идти.
Я передал револьвер Ивану Терентьеву. Тот не сразу понял, что я от него хочу, но от оружия не отказался. Все сразу же повернулись ко мне. Рябой урядник молча кивнул, мол, если надумал что, то излагай.
— А если так, — зашептал я. — Иван с Григорием заходят слева, ближе к реке. Как доберутся до места, пусть поднимают крик. В солдатиков палят, будто нас там сотня. А револьвер — чтобы не перезаряжаться долго. Пуль не жалейте, братцы. А мы с Фёдором и Гаврилой Семёновичем к телегам рванём, пока они суетиться будут.
Урядник крякнул, почесал щетинистую щеку:
— Кони ихние в грязи и так еле стоят. Напуганные, бедняжки. Если шум поднять, они понесут. А телеги те, где пленные, с краю. Ежели кони дёрнутся, их же передавят.
— Затем и шум, — ответил я. — Они кинутся лошадей успокаивать. Им не до нас будет.
Терентьев кивнул. Я вытащил из подсумка оставшиеся пули и отдал казаку. Вместе с Григорием они поползли влево, в сторону реки, и скоро пропали в серой пелене дождя. Мы замерли, считая про себя.
Прошла минута, другая. А потом с той стороны донёсся дикий крик — не поймёшь, то ли казаки, то ли черти. Григорий принялся палить из револьвера — рухнул как подкошенный один офицер, следом другой. Иван заорал что-то нечленораздельное, будто их там как минимум десяток. И тоже открыл огонь, целясь точно во вражеских офицеров.
Тут и пошло веселье. Лошади заржали, заметались, одна телега дёрнулась и завалилась окончательно. Цинские офицеры заверещали, тыкая в сторону то реки, то подлеска, где скрылись казаки. Солдаты побросали лопаты, похватали ружья. Некоторые падали в грязь, вскакивали, снова падали. В такой-то каше не разберёшь, где что.
— Пошли! — шепнул Гаврила Семёнович.
Мы рванули к крайним телегам. Я побежал, увязая по щиколотку, Федька рядом. Добравшись до телеги с пленными, выдернул хутагу и полоснул по верёвкам. Фёдор рядом рубил другие, а урядник замер со штуцером, вглядываясь в мечущиеся фигуры.
Орочи ждать не стали. Женщины сами похватали детей. Старики, что пободрее, помогали совсем уж немощным выбираться из телег. Я ткнул пальцем в сторону леса:
— Туда, живо!
Они поняли без слов. Метнулись к подлеску и почти сразу пропали в темноте. Последним выбрался старик с костяными амулетами на груди. Он нёс на руках мальчонку лет пяти, прижимая к себе, и при этом умудрялся ещё и прикрывать спиной молодую женщину с младенцем.
Старик оступился на скользком корне, я подхватил его за локоть.
— Давай, отец, не отставай.
Он только кивнул, перехватил пацана поудобнее и побежал дальше. Сзади орали, палили, но пули уходили в сторону — темнота, суматоха и дождь делали своё дело.
Мы влетели в лес, когда за спиной замелькали фонари. Остановились только за ближайшей сопкой, тяжело дыша, прислушиваясь. Погони не было — видать, там у них своя кутерьма. Почти сразу же к нам выскочили и Иван с Григорием. Довольные, как черти, улыбка до ушей. Чуть ли не спорили, кто больше цинских офицеров положить успел.
Старик опустил мальчонку на землю, тяжело вздохнул, переводя дух. Потом подошёл ко мне и положил руку на плечо. В его глубоких, тёмных глазах читалась и мудрость, и какая-то бесконечная тоска.
— Казак, — сказал он по-русски, с трудом выговаривая слова. — Мы твои должники. Век помнить будем. Меня Дянгу зовут. Если надо будет — позови, я приду.
Я только головой покачал:
— Потом благодарить будете. Сейчас уходить надо. Они утром хватятся — пойдут по следам.
Дянгу махнул рукой в сторону сопок:
— За мной. Там тропа есть, звериная. Выведет к нашей стоянке.
Дянгу подхватил мальца на руки, перекинулся парой слов со своими на быстром гортанном языке, и орочи потянулись вперёд. Мы шли следом молча. Только ветки хрустели да дождь шелестел по листве.
Я оглянулся на берег — там ещё гомонили, но огни оставались далеко позади.
Мы шли за Дянгу по звериной тропе, петлявшей между сопок. Дождь никак не хотел затихать, всё ещё в спину дул сырой ветер. Орочи двигались бесшумно, отчего казались какими-то лесными призраками. Фёдор догнал меня, тронул за плечо:
— Ты глянь на Терентьева.
Я оглянулся. Иван шёл чуть поодаль, рядом с молодой женщиной. Она была высокая, с чёрными волосами, выбившимися из-под меховой шапки, в халате из рыбьей кожи, расшитом бисером. Иван что-то шептал ей, а она поглядывала на него смущённо. Улыбалась, но часто отводила взор.
— Это ж надо, — тихо сказал Фёдор. — Он из-за неё, выходит, напросился.
— Похоже на то.
Дянгу обернулся, посмотрел на нас, потом на Ивана с женщиной, и в глазах его мелькнуло что-то тёплое. Но он ничего не сказал, только по-стариковски, с пониманием, усмехнулся.
