Дивед (СИ) - Коваленко Владимир Эдуардович
Улыбочка сиды-августы стала чуточку ехидной — вот с такой она местным девицам и дамам орбикули и раздала. Эйлет разглядывала стройных девиц и статных матрон, про себя гадая — за кого это Рис замолвил словечко?
Эйлет сама не угадала — вычислила по тому, как чуточку закаменели уши Августины при вручении очередной, не самой высокой награды. Та боялась им дёрнуть и тем показать особое отношение.
Хорошо, что местные пока не научились читать сиду по ушам! Невысокая женщина с обнажёнными по локоть руками, с собранной лентами причёской замужней римлянки и длинным, но удивительно добрым лицом чуть не просияла изнутри. Рис угадал, сделал своей подруге наиболее желанный подарок — награду, вручённую без желания выслужиться перед начальством. Тут уж скорее он замолвил словечко, но это же Рим. Здесь кто-то за кого-то просит всегда.
Снова взревела туба, люди стали собираться у последнего оставшегося стола. Августина взяла в руки разделочный нож — тонкую полосу железа с треугольным профилем и односторонней заточкой. Стало сразу видно: не порежется, но её учили вскрывать подобными писалами отнюдь не рыбу.
Работала она не споро, но аккуратно и правильно.
Окружившие её люди жадно следили за каждым её движением. Что там новый способ вскрытия рыбы? Ничего очень уж сложного, разве нужна некоторая аккуратность, чтобы кишки выбросить, а пузыри с икрой или молоками оставить в целости. Зато то, что их ремеслом не брезгует девица с титулом великолепной и армейским чином, да, похоже, ещё и крещёная богиня — вот это было главной наградой народу Гладии Гемини.
Вот Рису, действительно был интересен новый рецепт, и на сиду он смотрел, точно на самого Апикия за кулинарным священнодействием.
Пока все отвлеклись, Эйлет тихонько спросила Анну Иоанновну про пассию наварха. Мол, почему не попросил для неё лавров победительницы?
Та в ответ только бровь вздёрнула.
— Это ты, агентесса, уже сама должна видеть. Потому что умный он, и одновременно даже хитрый. Все ж всё знают, и дом этой достойной вдовы, к которой Рис частит в гости, стоит отнюдь не на отшибе. Она-то, как раз, из немногих благородных, кто разделочным ножом не брезгует и гордится тем, как ловко с ним управляется. Детей в законном браке Бог не дал, мужа прибрал, с делом сама управляется — вот с неженатым навархом и сговорилась. Ему — дело молодое, ей вдовье. Там и симпатия появилась, потом любовь.
Эйлет медленно кивнула. Нынешний император начал заворачивать закон в сторону лютого ханжества, приправленного любовью к членовредительству. За банальную супружескую измену — не церковное покаяние или развод, а отрезание носа. Нос-то чем виноват⁈ У Феодосия и Юстиниана таких зверств не было, хотя сослать за аморальное поведение могли.
В случае Феодосия — вот как раз в Валентию и ссылали.
— А что касается приза — так не заслужила она лавры, это-то все видели. Зато награду попроще, среди лучших… Ну, можно поспорить, но в целом — заслужила. И вручила сида, не Рис. Ни ей, ни наварху — ни обиды, ни слухов. Никто не увидит ничего зазорного.
Тут Августина закончила возиться с рыбой. Раздельщицы привычно восприняли не пластанную, а аккуратно выпотрошенную — такую и сами делали, для варки. Сохранённые в тушах молоки и икра вызывали недоумение, их привыкли готовить отдельно. Зато на оставленные у некоторых рыбин жабры буквально пялились.
— Так делают кое-где на востоке, — сообщила Августина. — за них ещё и при подвешивании цеплять удобно.
Наконец, туши унесли. Какие в коптильню, какие замачивать в рассоле. Минута — и глухой рёв тубы возвестил окончание забавы. Люди принялись расходиться, и на их место, на склизкую от рыбьей крови набережную, бросились чайки.
После их пира да неизбежного в этих местах дождя, останутся чистенькие камни. Разве сами птицы нагадят.
* * *
Как только людей вокруг стало поменьше, Анна Иоанновна ухватила сиду под локоток и потащила в сторонку — к самым пирсам. Там чайки галдели, и подслушать разговор трудно. Разве по губам прочитать. Ну и Эйлет шагала рядом, потому слышала.
— Это хорошо, что ты сама с рыбой возилась, — сообщила Августине Анна Иоанновна. — Судить состязание может чужак, а на праздник зовут только своих. Но если ты по трубе взялась за нож — значит, почти своя. Друг коллегии или кандидат на вступление. Потому горсточка фоллов ценой в денарий, что тебе выдадут — это ни в коем случае не плата! Не бросай кошелёчек с фоллами в лицо тому, кто его тебе подаст. Это не попытка выставить тебя подёнщицей. Это подарок, скромный и простой, который раздают всем — чтоб подсластить праздник. Возьмёшь — можешь заходить в пиршественный сарай. Там на входе пару фоллов потребуют обратно — тоже проверка, кто действительно свой, ну или кандидат в свои, а кто презренный подёнщик. Кто зажимает два фолла, сразу становятся даже не плебеями… Плебей — это тут почти гордо, это просто самые младшие коллеги, а они могут и выслужиться, хоть до отцов и матерей коллегии. А подёнщики…
Она не нашла подходящего слова в ирландском, замялась. Эйлет охотно предложила правовой термин:
— Infames.
Анна наставительно подняла вверх указательный палец.
— Вот! У кого нет чести и с кем приличным людям нельзя родниться.
Эйлет усмехнулась.
— А народ тут гордый. Константин запретил родниться с бесчестными только сенаторам. Из здешних — только Рису, — задумалась, вспомнила своё и Анны положение и прибавила. — Пожалуй, и нам с тобой.
Сами они могли зайти куда угодно — Анна как волшебница, Эйлет как биарх agens in rebus. Волшебницы как врачи — везде вхожи и приняты. Обидишь — кто тебе потом поможет? Имперского агента просто ни у кого нет прав не пустить. Вот кормить агентессу не обязательно, но…
— Будешь есть из моей тарелки, — сообщила Августина.
Эйлет негромко рассмеялась — звук перемешался с воплями чаек.
— Думаешь, местные не догадаются, у кого императорский агент может служить стольником?
Августина пожала плечами.
— Догадаются, конечно. Версий десять будет, а то и дюжина. Ну что, идём праздновать улов?
Глава 6
МОРСКАЯ АСТРОЛЯБИЯ
Пошли, прочли страницы звёздных книг,
И были астролябии при них.
Семь дней мобеды, втайне от царицы,
Исследовали звёздные таблицы.
Фирдоуси
Скоро Эйлет убедилась: Анна не зря обозвала «сараем» здание, в котором коллегия собиралась пировать. Она была абсолютно точна: это и был огромный корабельный сарай, приспособленный для общественных нужд. Приглядевшись, можно было даже различить следы рельс, по которым туда когда-то затаскивали высокобортную либурну — чудовище с двумя рядами вёсел, бронзовым тараном на носу, двумя мачтами с прямыми парусами и — что совсем гробило остойчивость — боевыми башенками меж мачт.
Слишком тяжёлую, чтобы быть действительно быстрой, с осадкой, которая не позволяла загнать мелкие пиратские судёнышки, очень уж привередливую к волне — а ещё частично открытую сверху и заливаемую сверху дождями и штормами… Как только диведские корабелы увидели первый полнопалубный дромон, судьба либурн была предрешена, как и меньших, но таких же бронзовоносых унирем. Новым кораблям выстроили новые зимние дома, укрытия для либурн и унирем пошли на слом — кроме того, которое приспособила для своих пиров коллегия рыбаков и гребцов.
За прошедшие годы зал не раз перестраивали и «тимберовали» — меняли, как на уставшем от морских походов корабле, подгнившие деревянные детали на новые. Во времена Артура, когда вошли в моду круглые и полукруглые столы, бывший корабельный сарай раздался боками в стороны, точно в нём некогда хранился не вытянутый, как стрела, боевой корабль, а подобие камбалы.
Одним из важных дополнений стало небольшое оконце над входом — не для людей, для образа Николая Чудотворца. Коллегиаты из Гладии Гемини не пожалели труда, не ограничились навесным ящиком или просто крышей — киот сделали на совесть, самый красивый и защищённый вариант. Больших прозрачных стёкол тут лить ещё не умели, потому обычно икону укрывали от непогоды раскрашенные ставни, но ради праздника их откинули, и яркие краски словно осветили сероватый камень набережной и потемневшую штукатурку хозяйственных построек. Кто-то шустрый уже и лампаду успел возжечь.
