Дивед (СИ) - Коваленко Владимир Эдуардович
Августина привычно перекрестилась — тремя пальцами. Уже привычно пережила шепотки. Здесь они были почти такие же рафинированные, теологически значимые, как и в Моридуне:
«Два пальца загнуты в знак двух природ и двух воль во Христе.»
«Только загнуты — потому, что двумя пальцами крестятся ариане, которые считают что Христос только подобен Богу… Вот потому у неё два пальца согнуты — что, мол, различие природ и воль до конца не доходит…»
Никакого деревенского «не по-нашенски», «а чего она так крестится», «это так крестятся холмовые?»
Тут уже знали и о диспуте, и о чтении сидой-сенаторшей символа веры, и о провозглашении двух природ и двух воль.
Впрочем, любимая местная ересь — пелагианство — не о том, и все эти догматы легко приемлет, так что возмущения никакого нет. Скорее, наоборот, одобрение и подражание — вот уже иные начали осенять себя неумело сложенным троеперстием.
Сида буркнула:
— Придумали уже… Теперь, глядишь, начнут креститься, как я — и бить всех, кто делает иначе.
Вздохнула — и пошла показывать, как надо. Как сама сказала:
— Чтобы никто не крестился фигой. А то сыщутся то ли криворучки, то ли похабники…
* * *
Внутри — столы и лавки. Кресел на всех пирующих было не наделать! Надпись на стене — так, чтобы видел всякий входящий:
«Оставь вражду и споры за порогом — ну или не входи.» И, ниже, неромантичная приписка: за дурное поведение положен штраф. Зато страшные кураторы с жезлами в основном помогали таскать столы да помогали правильно рассесться.
Столы и правда оказались округлые, только стояли не кольцом, как у легендарного Артура, а буквой «с», ну и было их несколько — так что полного равенства не получилось. Магистратам достался свой стол, патронам — свой, кураторам — кто не бегал по залу, поддерживая порядок и решая вопросы — ещё один… Был и стол для «дочерей коллегии» — подопечных и кандидаток на вступление. Августина сунулась было туда…
Тут её перехватил солидный муж в некогда белой, а ныне чуть сероватой льняной тунике. Клавии и орбикули на ней были не нашиты, а вышиты, причём в самом тонком мунстерском стиле. Классический кельтской «плетёный» орнамент, выполненный в два цвета — синий и красный, замечательно вписался в римскую форму. Даже нашивка магистрата коллегии удивляла двуцветной вязью.
— Не туда, великолепная. Я Мурис…
Сида дёрнула ушами.
— Маврикий, если по-книжному, — согласился магистрат. — Извини, мы тут все привыкли к местному выговору. Маврикий Флавий Муириан. Квинквинал.
Звучное звание означало только, что его выбрали на пять лет. Обязанности могли быть какими угодно, но во всех коллегиях квинквиналы имели право вносить предложения на общее собрание.
— Сенатор я только снаружи, — напомнила августа коллегиату их собственные правила. — Тут, внутри, я только кандидатка-помощница.
— Брось, — сказал квинквинал Муириан. — Это кто же, если не ты, научил людей, как ячменный и овсяный хлеб поднимать? У нас сейчас половина хлебов печётся по-твоему, а вторую замешивают на дрожжах только потому, что пекут её из привозной пшеницы. Так что рыбы тоже получатся. Рис поручился, а наварх, хоть и молодой, а что говорит, бывает по-его.
Сида улыбнулась и погладила свою косу.
— Вот, — продолжил магистрат, — раз получатся, значит, ты подарила коллегии новый хороший товар. Это вполне сойдёт за благодеяние, ну а благодетельницу можно просить принять коллегию под патронат. Напишем твоё имя на медной табличке и приколотим на стене. Пусть знают, что мы самой Немайн не чужие. И ты сможешь украсить такой же пластинкой свой дом. Пусть все знают — если что, у тебя столько клиентов, что стоит им плюнуть — любой недруг просто утонет!
Августина слушала, кивала, но улыбалась чуточку печально.
Эйлет её понимала. Это здесь, на краю земли, сотни и тысячи — сила. В мире, откуда ей пришлось бежать — счёт идёт на тысячи тысяч.
Муириан отвёл её к почётному столу — тому, что стоял по правую руку от старейшин. Заорал:
— Кто против того, чтобы вот эту ушастую сиду сделать нашей патронессой? Мы её рыбу пока не пробовали, но светлейший Рис поручился, что толк будет!
Вот так это выглядело в жизни, а не на бумагах, представляемых в тот же Моридун. Там-то слова были бюрократические, окатистые и язык столь витиеватый, что Эйлет и даже Августине с первого чтения не разобрать.
Вроде как: «Сколь много любви и приязни коия Флавия Немайн, сверхштатный центурион преславного Второго Августова легиона, дева-наследница сенаторского звания, показала в практической заботе на благо коллегии нашей, в добрых заботах, пролившихся на нас благодатным ливнем! Да потому выдвинем мы и изберём как патронессу коллегии нашей означенную Немайн, славную в городе Моридуне мать коллегии механиков, искренне и добросовестно служащую нашей земле, и вступившую на дорогу почестей, проняв начальство над центурией баллистариев…»
А так… если и будут выкрики против, так мало. Люди собираются после тяжёлой работы отдохнуть, поесть вкусного и в меру выпить. Им особо не до споров, тем более, цена вопроса — место за праздничным столом для той, кто в Гладии Гемини жить не собирается, да медная табличка. Хотя… Один вопрос нашёлся по существу.
— А дни рождения патронессы праздновать будем?
— Будем! — твёрдо отвечал квинквинал. — Так же, как и патрона нашего, светлейшего Риса. Точно так же — после заката, не в ущерб ремеслу. И подарок на свадьбу соберём… когда та свадьба будет.
Августина мило полиловела и уставилась в пол. Как и положено той, кого в официальных бумагах опишут как «благочестивую деву нрава доброго, обычая древнего, великой чистоты». Образ нарушали выставленные враздрай уши да кровавой красноты коса через плечо.
— Только, чур, песен не петь! — вылез ещё один голос. — Так и прописать на медной доске. Чтобы в нашем пиршественном доме песен — не пела. Даже если переберёт доброго сидра.
— Не буду петь, — согласилась Немайн. — А у вас есть яблочный сидр?
— А что, бывает другой?
— Из груш бывает. Из айвы.
— Это у нас не растёт.
Немайн даже удивилась.
— Айва должна прижиться.
— Даже в нынешние холода?
Немайн ненадолго задумалась. Те, кто спрашивал, явно имели в виду не приятно-прохладный июнь — а столетие, в которое вымерзли британские виноградники. Решительно заявила:
— Даже. Но я и яблочному сидру рада.
В зале заулыбались. Богиня яблок — ещё рек и войны, но это-то сейчас было неважно — и должна любить яблочный. Хотя айва… Те, кто пробовал привозную, говорят — похожа на яблоки, разве что слаще.
* * *
Решение было принято, и новоиспечённой патронессе пора было за стол — только, чтобы попасть на законные почётные места, пришлось пройти маленькое испытание. Рис и патроны помельче подвинулись, но сообразно ранжиру — Немайн под правый бочок наварха, её стольницу — рядышком. Всё бы хорошо, но при полукруглых столах стояли не кресла, а такие же гнутые лавки. Чтобы залезть на место в самой середине, нужно лавку перешагнуть, а сделать это в тунике до пят не так и просто.
Рыбачки за столами вокруг с деревенской непосредственностью устраивались, не забывая сверкнуть голыми голенями — к удовольствию сидящих здесь же мужчин. Эйлет оглянулась на Анну Иоанновну, но та как-то слитно проплыла на своё место среди коллежской старшины, точно скамья перед ней на миг исчезла — а потом, когда понадобилось сесть, появилась вновь. Волшебница, что с неё возьмёшь.
Немайн — здесь и сейчас всё-таки сида! — только ухмыльнулась, увидев затруднение подруги. Спокойно сказала:
— Это просто высокая ступенька.
Чуть приподняла подол, скорее даже, отвела вбок, чем вверх. Шагнула. И всё. Кто пялился — увидел разве снежно-белую каёмку нижней туники. Даже семицветный носок не показала, не говоря о штанах-анаксаридах.
Эйлет попыталась повторить. Даже дыхание затаила — очень уж не хотелось насмешить общество, выставить себя неумёхой, опозорить свою службу. И — получилось! А мужские взгляды… ничуть не разочарованы. Так ведь и должно быть — простушки радуют непосредственностью, благородные дамы — изяществом.
