Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ - Авзегер Леопольд
Как осуществлялась на деле тайная проверка корреспонденции? Как выглядела технология перлюстрации?
Приступая к работе, цензор уже находил на своем столе определенное количество вскрытых писем. Согласно правилам служебного распорядка, кроме этих "документов " он не имел права класть на стол никаких посторонних предметов. В столе имелось несколько перегородок, и все "задержанные" письма складывались в них. Отдельно накапливались "документы" для "оперативного использования", отдельно — для химической проверки, отдельно — "до выяснения" и т. д. Особое значение придавалось чистоте рабочего места. Приступая к занятиям, цензор обязан был прежде всего дочиста протереть стол и вымыть руки — это делалось для того, чтобы на письмах ни в коем случае не оставались следы, в том числе видимые отпечатки пальцев проверяющего.
При извлечении вложения из конверта необходимо было обратить внимание на то, чтобы после проверки оно было положено обратно в конверт в прежнем виде, то есть такой-то стороной кверху, сложенное по всем прежним загибам. Внимание, наблюдательность считались неотъемлемыми качествами цензора, без них он и шагу ступить не мог. Так, нам вменялось в обязанность обращать внимание на оттиск штампа гашения марок, на следы клея на клапанах, на оттиск штампа гашения марок, на следы клея на клапанах, на оттиски на вложении после написания адреса отправителем, на чернильные оттиски после парового вскрытия и т. п. Все указанные "мелочи" служили нам ориентирами, которыми мы руководствовались, вкладывая вложение обратно в конверт.
Вложение из конверта следовало вынимать осторожно, обязательно над самым столом, обращая при этом внимание на то, чтобы ничего из письма не выпало и не потерялось, особенно небольшие фотографии.
Перлюстрация одного письма продолжалась от двух до четырех минут. В это время никто не имел права подойти к цензору, отвлекать его от работы, которой он занимался. Вообще во время перлюстрации в цензорском зале царила мертвая тишина. Цензоры были поглощены "обрабатываемыми документами", то есть изучением, взвешиванием, оценкой мыслей авторов писем. По характеру почерка опытный цензор мигом определял, к какой категории людей зачислить отправителя и какое письмо у него в руках, — от школьника ли, от старца, от мужчины или женщины. Разумеется, нетрудно было усмотреть также — написано ли оно грамотным человеком или неучем. Уже на основании этих поверхностных наблюдений он был в состоянии сообразить, заслуживает ли данное письмо более серьезного внимания или достаточно его только мельком пробежать. Редкий случай, чтобы что-то существенное ускользнуло от бдительного ока тайного цензора!
Вообще в СССР большинство граждан, имеющих богатый опыт общения с властями предержащими, отлично знают, о чем можно писать в письмах и о чем следует умолчать. Тем более удивительно, что сплошь и рядом умные, умудренные жизнью люди давали вольную волю своим чувствам и мыслям и в своих письмах проявляли недовольство различными явлениями и аспектами советской жизни. Объяснить это явление можно, наверное, довольно просто: уж больно много накапливалось недоуменных вопросов, недовольства, разочарования, гнева, вызванных чудовищными неурядицами жизни, непрекращающимися преступлениями правящей партии. Невмоготу было держать рот на замке, и несчастные советские граждане с риском для жизни делились с друзьями, родственниками, знакомыми всем, что накопилось на душе. Хорошо помню: во множестве писем речь шла о мероприятиях партии и правительства, о проводимых ими беспрерывных кампаниях, таких, как подписка на заем, борьба за досрочное выполнение пятилетнего плана, за подъем производительности труда, повышение урожайности, за героизацию советской драматургии и др. Надо сказать, что рабочие, служащие, колхозники, творческая интеллигенция, за редчайшим исключением, враждебно относились к этим нескончаемым авралам, которые сами по себе являлись красноречивым свидетельством неблагополучия в советской экономике и культуре. Но люди ко всему привыкают. Вот и к кампаниям лжи и террора привыкли и покорно выполняли или делали вид, что выполняют "предначертания" партии и ее "гениального вождя". Противоречивое, сложное отношение народа к своим правителям отражалось в письмах трудящихся.
Во многих из них выражалась признательность КПСС и "лично товарищу Сталину" за счастливую жизнь. Остается лишь гадать, насколько искренними были подобные патриотические послания.
Думается, скорее всего они служили некоей ширмой истинных дум и устремлений их авторов, проще говоря, писались для отвода глаз начальства. Чаще попадались письма, в которых сообщалось о низком уровне жизни, об огромных очередях в продуктовых магазинах и отсутствии в них необходимых товаров; о фактах безхозяйственности, различных неувязках на заводах, очковтирательстве, дутых рекордах и снижении норм выработки; о частых простоях, худениях государственной собственности и беспробудном пьянстве на производстве и в сельскохозяйственных кооперативах; о вопиющем неравенстве между рабочими и колхозниками, с одной стороны, и их начальством, с другой.
Не являлись редкостью письма с откровенным выражением вражды, ненависти к советскому строю, к коммунистической партии. Звучали даже угрозы в адрес "супостатов"…
Я, убежденный коммунист, верой и правдой служивший "партии и народу", впервые столкнулся с такой лавиной недовольства, с таким неприкрытым гневом народным в адрес правителей страны, всего социалистического уклада жизни вообще. Я был потрясен, но все еще цеплялся за старые формулы, когда-то кем-то придуманные для оправдания жесточайших репрессий против недовольных: "враги народа", "троцкисты", "пережитки капитализма", "кулаки", "подкулачники"… Боже мой, сколько же лютых врагов у КПСС, у советского правительства, лично у товарища Сталина! Десятилетиями их истребляют, а они с каждым годом множатся, и несть им числа… До правильного вывода: "Весь народ против партии", однако, мне еще было далеко. Не созрел!
Отделения "ПК" были призваны бдительно следить за тем, чтобы все высказывания граждан в письмах соответствовали установкам партийной пропаганды. Только письма, отвечавшие этому основному требованию партии, беспрепятственно пропускались по адресам назначения. А вот послания, содержавшие крамольные мысли, просто-напросто задерживались. Не доходили до адресатов — и баста. Что, мало таких случайных промахов допускают почтовые работники? И если письмо не дошло до адресата — всегда можно свалить на почту.
Следует отметить, что в своей деятельности отделение "ПК" руководствовалось совершенно секретной инструкцией МГБ СССР, беспрепятственно пропускались только письма семейного, бытового, дружеского, интимного содержания, а также разные сведения из партийной печати, радио — без всяких анализов или выводов, неугодных властям. Инструкция обязывала всех цензоров Советского Союза конфисковывать, кроме вышеупомянутой крамолы, еще такие сообщения, как об авариях и катастрофах, эпидемиях, пожарах и стихийных бедствиях, депортациях, массовой смертности, низком жизненном уровне советских людей или восхваления западного образа жизни, религиозную пропаганду и т. д. и т. п. Эта инструкция постоянно пополнялась новыми запретами.
Иногда, мысленно сравнивая цензуру "ПК" с цензурой "Лит", я прихожу к неопровержимому выводу, что в "Лит" тоже действовала эта совершенно секретная инструкция МГБ. Ведь действия их цензоров идентичны с нашими. Недаром в советской печати так редко попадаются сообщения о воздушных катастрофах, наводнениях, землетрясениях, эпидемиях, падеже скота, что же касается данных о росте преступности, смертности и тому подобных, то их и вовсе не найти, и это не случайно. Ведь, согласно коммунистической пропаганде, это свидетельство загнивания буржуазного общества.
