Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ - Авзегер Леопольд
Бывало и такое: жители СССР, будучи напуганы произволом и догадываясь инстинктивно о наличии письменной цензуры, стремились всяческими ухищрениями ее обойти, обвести вокруг пальца. С этой целью они пускались в эксперименты. Некоторые, например, считали, что достаточно бросить письмо в почтовый ящик другого города, другой области, лучше всего в Москве — лично, если случится там быть, или через кого-то из знакомых, отправляющихся в столицу. Откуда им, беднягам, было знать, что органами госбезопасности и такие случаи предусмотрены?! Тщательно, строже, чем обычно, "обрабатывались" именно такие "документы". Их вылавливала группа "Списки" соответствующего города и, если в них содержалось хоть что-нибудь, представлявшее интерес для чекистов, возвращала по месту жительства автора, но возвращала уже с соответствующей сопроводи-ловкой (препроводиловкой), в которой указывалось, что "документ" направляется для "оперативного использования". Возвращалось такое письмо по вполне понятной причине, ибо подразумевалось, что в городе, где проживает и трудится его автор, он может и должен стать объектом пристального "наблюдения" и соответствующей "разработки".
Были и такие, которые писали анонимные письма или письма с вымышленными адресами отправителей, полагая, что таким путем все следы будут заметены для цензоров, а получатель по почерку, по содержанию письма догадается, от кого оно. Напрасный труд! Таким хитрецам не было известно, что группа "Списки" изучала характер и особенности каждого почерка письма от человека, числившегося у них в списках. И если это было письмо от такого зарегистрированного человека, то вероятность его доставки адресату сводилась к нулю. Из нижеприведенного примера читатель сможет убедиться, что эта система проверки писем продолжает действовать и ныне.
Владимир Гусаров в своей книге "Мой папа убил Михоэлса" (отец Гусарова был в то время первым секретарем ЦК компартии Белоруссии) на странице 327 пишет о своих неудачных попытках обмануть "ПК" (не знаю, как оно сейчас называете" …Но до тех пор, пока им в руки не попала "Докладная записка", меня не трогали. Чекист Скобелев лепетал какую-то чушь, дескать, сам не знает, откуда она у них взялась, но я-то знал, я послал ее письмом Эрнсту Махновецкому (обратный адрес я давно уже "лепил от фонаря", и корреспонденцию свою, как правило, старался отправлять не из Москвы, но все эти маленькие хитрости не спасли). Махновецкий послания не получил, оно получилось на столе у Скобелева".
Впрочем, о том, как цензура вылавливала крамолу, мы еще поговорим. Здесь же хочется отметить, что партии, а, стало быть, и органам не нужны были мыслящие личности, способные, по Демокриту и Марксу, "все подвергать сомнению". Сомнение, как известно, приводит к анализу, а поверхностный даже анализ советского образа жизни неизбежно приводил к неверию в его жизнеспособность и, в потенции, мог привести к открытому выступлению против партии. Вот почему партия всеми силами стремилась воспитывать народ в духе бараньей покорности, телячьего повиновения. Любая мысль, противоречившая "учению" вождей, привлекала к себе внимание органов.
О том, что людям, независимо от чина и ранга, свойственен такой невинный порок, как любопытство, хорошо известно всем. Так вот, любопытством грешили и работники "ПК". Уж кому-кому, но им для удовлетворения этой страстишки были созданы все условия.
Уже упоминалось, что группа "Списки" просматривала все письма. Однако в обязанности ее работников вовсе не входила их читка. Напротив, им даже строго запрещалось этим заниматься. Читка считалась прерогативой других лиц, а именно цензоров. Но как было им, обыкновенным смертным, удержаться от соблазна? Особенно если на конверте стояла фамилия друга или врага? Как было не задержать, не вскрыть затем, от всех незаметно, и не пробежать глазами любопытное посланьице, из которого можно было почерпнуть столько интересных сведений? Им тоже хотелось узнать сокровенные мысли, намерения своих подруг, соседей, знакомых, ведь иного пути для этого не было! А узнав, разве не чувствуешь свое превосходство над "простыми смертными", свое чуть ли не божественное всесилие?
Я не берусь утверждать, что почерпнутые из писем сведения не использовались ими во зло авторам. Скорее даже наоборот: несомненно использовались. Правда, при этом приходилось соблюдать величайшую осторожность, чтобы "жертвы" не догадались об источнике осведомленности новоявленных "всезнаек", ибо это грозило крупнейшими неприятностями. Вы скажете, что такие поступки аморальны? Позвольте, чем они аморальнее работы тайных цензоров, всего огромного аппарата МГБ — КГБ, призванного заниматься исключительно выявлением образа мыслей советских граждан и суровым наказанием инакомыслящих? То, что дозволено в государственном масштабе, несомненно, становится и прерогативой отдельной подловатой личности, поэтому бороться, искоренять надо прежде всего не маленький порок данной личности, а огромное, вселенское преступление института, наделившего хилую личность правом свершать беззаконие.
Сейчас скажу несколько слов о самом себе. У меня тоже были друзья, родственники, с которыми я переписывался, причем довольно активно. Всю корреспонденцию я получал на "до востребования". Это объяснялось тем, что мы с женой много работали, квартира наша была заперта, отчего письма некому было получать. Надо учесть, что в те времена далеко не все дома были снабжены почтовыми ящиками, как сегодня. Там же, где ящики имелись, "работало" хулиганье: вытаскивали письма или поджигали их.
Так вот, мы не являлись исключением из общего правила. И наши письма подлежали проверке, и нам не шибко доверяла советская власть и ее органы. Я помню случаи, когда во время работы или до ее начала кто-нибудь из группы "Списки" (иногда даже собственная жена сотрудника цензуры, работавшая в группе), так сказать, по дружбе приносил цензору его личное послание. И со мной такое бывало, ведь и моя супруга одно время трудилась в той группе. Конечно, официально этого ни в коем случае делать не разрешалось, но где ж это жизнь умещается в официально ей отведенные рамки! Что ж, приходилось играть с органами в прятки. Я вскрывал свое собственное письмо, делал вид, что внимательно знакомлюсь с его содержанием, после чего опять возвращал в группу "Списки" для отправки по адресу. Если бы я этого не делал, в почтовом отделе "До востребования" заметили бы, что в мой адрес уже не поступают почтовые отправления, чем были бы нарушены святые правила конспирации, во-первых, и железные законы органов, во-вторых.
Через день-два, когда я получал на почте уже знакомое мне письмо, я прежде всего изображал радость. Затем, на виду у девушки, сидевшей в окошке, смотрел, от кого оно, после чего отходил в сторону и делал вид, что читаю его. Я обязан был поступать так, как в аналогичных случаях поступают все нормальные люди.
Наш рабочий день был строго регламентирован. В течение пятидесяти минут мы усиленно занимались перлюстрацией. В это время все мысли, чувства, действия, описанные в письмах, подвергались цензорскому анализу. Затем следовал десятиминутный перерыв, во время которого можно было покурить, перекусить, немного размяться, послушать политинформацию, почитать газету. Однако из конспиративных соображений строжайше запрещалось выходить на улицу. После перерыва вновь воцарялась в нашем зале глубокая тишина, столь необходимая при выполнении такой тонкой, такой нужной и важной работы, как перлюстрация чужих писем. И так — в течение всего восьмичасового рабочего дня.
А что, мы тоже были совслужшцими, и на нас распространялись передовые, гуманнейшие советские законы об охране труда!
УКРАИНСКАЯ ГРУППА
Она была создана в нашем отделении в 1948 году. Необходимость ее создания диктовалась следующими соображениями: к: концу сорок восьмого (помнится, дело было в сентябре, после моего возвращения из отпуска) в Читинскую область начали прибывать крупные партии ссыльнопоселенцев из Западной Украины. В один из первых же дней после того, как я приступил к работе, меня пригласил к себе тогдашний начальник отдела "В" подполковник Макаров. Одновременно был вызван и начальник отделения "ПК", знакомый уже читателю Новицкий. В присутствии моего непосредственного шефа подполковник сообщил мне о моем новом назначении. Он сказал буквально следующее:
