Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ - Авзегер Леопольд
Входя в вестибюль управления, каждый сотрудник органов, независимо от чина и ранга, обязан был предъявить вахтеру свое удостоверение личности. Я предъявлял пропуск. Вахтер внимательно смотрел на фотографию, затем сверял с нею мое лицо, после чего возвращал и вежливо говорил: "Пожалуйста!" Кстати, таков был норматив поведения всех без исключения вахтеров МГБ, для них имелась специальная инструкция, которую они неукоснительно соблюдали. Например, вахтер Серов, ранее работавший на этой же должности в военной цензуре, бывший моим соседом и прекрасно знавший меня, все равно требовал, чтоб я показал ему документ. Если кто-либо забыл прихватить с собой пропуск или удостоверение, его ни в коем случае не пропускали на работу. Эта система проверки удостоверений личности, пропусков делает невозможным проникновение посторонних лиц в здание. За точностью выполнения инструкции сурово следил сам товарищ Сталин, присутствовавший в вестибюле в виде огромного бюста, установленного на солидном постаменте, к которому вела красная ковровая дорожка.
Я всегда старался побыстрее миновать вестибюль, потому что именно там не исключалась встреча с "нежелательными" людьми. Широкая лестница, также устланная ковровой дорожкой, вела наверх, в коридоры с многочисленными рабочими кабинетами по бокам. В одной из тех комнатушек я нередко занимался переводом картотек бывших советских военнопленных, составленных в немецких концлагерях. В картотеках содержались решительно все данные о тех людях, даже отпечатки их пальцев. По-видимому, несчастные были переправлены из Германии в Читинскую область, где отбывали свой срок, положенный им как изменникам родины, сдавшимся врагу. Такова была установка самого товарища Сталина, не щадившего, как известно, ни явных врагов, ни даже явных друзей.
Однажды, — дело было, конечно, поздно вечером, — я встретил в управлении японского военнопленного, шедшего по коридору в сопровождении оперативного работника. В Чите содержались в лагерях десятки тысяч пленных японцев. Вид у них был ужасающий: они ходили в жалком тряпье, вечно голодные, вконец опустившиеся. Тот, которого я встретил в управлении, хоть и шагал под конвоем, как и положено пленному, был, однако, одет великолепно. Привезли его на легковой машине и после продолжительной беседы в одном из кабинетов второго отдела на той же машине увезли. Позже я узнал, что этот пленный согласился стать советским агентом. Он был не единственным, кто проходил в читинском отделении соответствующую подготовку, после чего с соответствующим снаряжением и инструкциями засылался на родину, в Страну восходящего солнца.
В управлении день и ночь кипела работа. Не один раз мне доводилось видеть в коридорах арестованных, шедших под охраной на допрос или с допроса. Как правило, выглядели они ужасающе: небритые, грязные, убитые горем… Нетрудно было заметить, что эти люди полностью осознавали свою беспомощность перед прожорливым Молохом, перемалывавшим их жизни. Их обреченность подчеркивалась целым рядом драконовских приемов унижения, цель которых была лишить их человеческого достоинства. В пути следования они обязаны были держать руки за спиной, им запрещалось оглядываться по сторонам, а если, случалось, навстречу вели другого подследственного, одного из двух останавливали и заставляли стоять лицом к стене, пока другого не проведут мимо. Только изощренный ум тюремщиков по призванию мог придумывать такое, а уж объяснить, мне кажется, смысл всех подобных мер не в состоянии никто.
По отношению к тем, кто находился под следствием, органы были беспощадны. Я не был свидетелем страшных методов следствия, но бывало, когда проходил по коридору, слышал крики, ругань, оскорбления. Хорошо помню, это физическое воздействие на допрашиваемых не производило никакого впечатления на сотрудников МГБ. Ведь сюда попадали только "враги народа". Не воры какие-нибудь, не спекулянты, не убийцы даже, считающиеся в СССР жалкими уголовниками, а "матерые преступники", осмелившиеся поднять голос против советской власти, то есть обложить матом партию, скажем, или парочку антисоветских анекдотов рассказать, или колхозы облаять как систему, губящую сельское хозяйство страны. Пощады таким "закоренелым врагам" не могло быть. Их чаще всего уничтожали физически. Их гноили в концлагерях. Морили голодом. Случалось, такой безвинно виноватый по великой своей наивности обращался к следователю или оперативному работнику со словом "товарищ". У чекистов в подобных ситуациях имелся заранее выработанный убийственный ответ: "Тамбовский (брянский) волк тебе товарищ! "
Ныне всем известно, что за теми людьми никакой вины не водилось. Признано это официально и советскими властями. А ведь большинство следователей и тогда знали, что тем несчастным предъявляются ложные обвинения, что все они мифические враги народа. Знали, но, тем не менее, допрашивали их как самых злостных правонарушителей, совершивших тягчайшие преступления, и не успокаивались до тех пор, пока "преступники" не сознавались в "содеянном". От следователей этого требовали начальники. Невыполнение требований неизбежно вело к аресту и преданию суду.
Во время следствия эти люди содержались во внутренней тюрьме МГБ, которая находилась во дворе. Выход в этот двор имелся только в самом здании управления. Арестованного достаточно было провести через двор, чтобы он попал на допрос к следователю. Все удобства к услугам чекистов!
Как и во всех других городах страны, читинская внутренняя тюрьма МГБ была огорожена каменным высоким забором, скрывавшим от посторонних глаз то, что творилось внутри. Собственно, непосвященные даже догадаться не могли, что такая страшная тюрьма существует в центре города. Арестованных держали в ней до окончания следствия. Свидания с ними не разрешались, передачи не принимались, письма отсюда не отправлялись, а сюда не поступали. Бывало, родственники арестованных наводили справки о их местонахождении. Ответ чекистов неизменно гласил: "Здесь такого-то нет". Только после приговора (если он не был смертным) людей перебрасывали в различные тюрьмы и лагеря знаменитого ГУЛага.
Вернемся, однако, к основной теме моего повествования — к моей работе в отделении "ПК", потому что следователем я, слава Богу, никогда не был, а числился в резерве оперативных работников читинского МГБ, и в управление меня вызывали лишь от случая к случаю, когда испытывали нужду в моих переводческих услугах.
Что я испытывал, вступая в призрачную кафкианскую жизнь тайного сотрудника "ПК"?
Был я в то время еще очень молодым человеком, жизни как следует не знал, опыта не имел и, как не раз уже подчеркивал, слепо верил в ленинские догмы, почерпнутые из газет, журналов, книг, докладов, из лекций в вечернем университете марксизма-ленинизма… Ну а кроме всего прочего, я был тогда буквально ослеплен характером своей деятельности и даже гордился тем, что принадлежу к избранным, к элите советского общества. Поэтому не сомневался в верности избранного пути.
Кто из нас в детстве, в молодости не увлекался приключенческими, детективны ми романами!? Кого не манили к себе таинственные истории, кто не воображал себя героем, открывающим новые земли, разоблачающим преступников, борющимся со злом? Романтика — вот еще одна причина, почему я, несмотря на все явные неудобства жизни в подполье, сознательно шел на нее.
То, о чем я буду писать дальше, едва ли представляет беллетристический интерес. Но любителям документалистики мои мемуары наверняка понравятся, ибо факты, которые я собираюсь описать, сами по себе разоблачают правду о советском тоталитаризме, самом жестоком, безжалостном режиме на свете, прикрывающемся фразеологией о демократизме, гуманизме, светлом будущем человечества и прочими пустопорожними словами и понятиями.
Итак, советский "черный кабинет". Тайная цензура почтовой корреспонденции.
Выше уже говорилось о том, что помещение отделения "ПК", то есть тайной цензуры, находилось в здании почтамта на станции Чита-11. Как узнал я позднее от сотрудников, ранее работавших в других крупных городах, тайная проверка писем всегда осуществлялась в помещениях почтамта, причем чаще всего на вокзалах или недалеко от вокзалов. Объяснялось это соображениями удобства, к тому же отвечало законам конспирации. Всем известно, что почтовая корреспонденция прибывает в специальных вагонах(как правило, охраняемых) на станции назначения. Обычно все поезда с почтовыми вагонами останавливаются на первом пути. Так более удобно выносить и заносить запломбированные мешки с письмами, которые в большинстве случаев возятся на тележках, на виду у толпы, снующей туда и сюда по перрону. Все нормально: прибыла почта, ее разгружают, в почтовый вагон передают отправления во все концы страны. Никому даже в голову не могла прийти мысль, что в скором времени облеченные специальным доверием люди начнут ковыряться в прибывшей корреспонденции, без ведома и согласия отправителей или получателей читать их письма, то есть, грубо выражаясь, лезть в чужую душу.
