Английский детектив. Лучшее за 200 лет - Диккенс Чарльз
Весь день вниз и вверх по реке сновало множество судов. Сплавлялась по течению череда барж, загруженных бочонками пива, – товар для Лондона; навстречу ей, утопая в клубах черного дыма, спешил паровой катер, оставляющий за собой высокие волны; потом – шустрый кораблик с электрическим двигателем; следом – прогулочное судно, полное отдыхающих. Одинокий гребец. Распашная четверка с эмблемой спортивного клуба…
Даже посреди ночи (правда, ночь тогда выдалась лунной) с реки как-то раз долетело громкое пение под цитру: по течению спустилась очередная развеселая компания. Пение весело разносилось над водой. Похоже, самые спокойные часы выпадали на раннее утро или поздний вечер.
Через несколько дней Бейли начал узнавать некоторые суденышки; через неделю он разбирался во внутренней жизни доброй половины из них. «Лусон», тот самый паровой катер, принадлежавший неким Фицгиббонам, торопливо пробегал мимо три-четыре раза в день; он не приближался к дому более чем на две мили, но перепутать его с другим судном было нельзя: очень заметная желто-красно-коричневая раскраска и два матроса явно восточного происхождения. Однажды, к великому восторгу Бейли, «Императорский пурпур», роскошный корабль для речных круизов, остановился прямо напротив его окна; пассажирам подали завтрак, который они и вкушали в непринужденно-семейной обстановке, не подозревая, что за ними наблюдают. А как-то раз после обеда капитан на медленно идущей барже затеял ссору со своей женой, когда его судно показалось в левом углу окна, и перешел к рукоприкладству перед тем, как оно исчезло в правом.
Бейли считал все это бесплатным развлечением, помогающим сносить болезнь, и радостно встречал каждое новое происшествие. Миссис Грин, приносившая ему еду, часто заставала Бейли хлопающим в ладоши или негромко восклицающим «Бис!». Но у артистов на сцене под названием «река» было слишком много собственных дел и на бис они ни разу не выходили.
– Никогда не думал, что так заинтересуюсь вещами, которые меня совершенно не касаются, – сказал Бейли своему другу Уилдерспину, часто заходившему к больному и в своей несколько нервной, но благожелательной манере помогавшему тому скоротать время. – Я считал, что такое времяпровождение свойственно только маленьким детям и старым девам. Впрочем, для меня это лишь стечение обстоятельств. Просто работать я сейчас не могу, а в жизни ведь должно что-то происходить. Брюзжать и отрицать реальность – последнее дело: вместо этого, как видите, я лежу и наслаждаюсь, будто ребенок погремушкой, этой рекой и всем, что на ней происходит. Иногда, конечно, становится скучно, но не так уж и часто. А вообще-то, друг мой, я отдал бы что угодно за одно настоящее происшествие, хоть самое маленькое. Представьте: какая-нибудь лодка опрокидывается, на поверхности видны только головы пытающихся спастись вплавь, на помощь спешит быстроходный катер, кого-то вытягивают из воды багром… а лучше двоих… Вон плывет подходящее суденышко, катер Фицгиббонов. У команды недавно как раз появился новый багор, а вот, глядите, тот темнокожий, один из их матросов, по-прежнему несчастлив. Думаю, с ним что-то крепко не в порядке, Уилдерспин. И это длится уже два или три дня. Сидит на корточках, такой надутый, и медитирует, уставясь в воду. Вот уж точно не полезное для душевного здоровья дело: три дня подряд созерцать, как за кормой тает пена от корабельного винта.
Они проводили взглядом маленький паровичок, пробиравшийся по залитой солнцем реке. На мгновение верхушка акации скрыла его, вот он снова появился – и почти сразу исчез из виду за оконной рамой, словно канув во тьму.
– У меня выработался острый взгляд на детали, – сказал Бейли. – Я сразу заметил новый багор – по поведению их второго азиата. Забавный парень. Он никогда не обращался так со старым багром.
– Они оба малайцы, да? – спросил Уилдерспин.
– Не знаю, – ответил Бейли. – Так или иначе, это ласкары [91].
Потом он принялся рассказывать Уилдерспину о деталях частной жизни на корабле «Императорский пурпур».
– Вы будете смеяться, – сказал Бейли, – все эти люди собрались тут со всех концов света: Оксфорда и Уиндзора, Азии и Африки… но они фланируют за окном только для того, чтобы развлечь меня. Вот, скажем, позавчера какой-то человек вынырнул из неизвестности, принял забавную позу, потерял и вновь обрел самообладание, а потом опять канул в неизвестность, исчез из моей жизни. Скорее всего, навсегда. Причем я-то знаю, что он прожил на земле тридцать или сорок лет, испытал все, что положено, по части мелких житейских невзгод – но всего лишь для того, чтобы покривляться три минуты перед моим окном. Удивительно, не правда ли?
– Да уж, – ответил Уилдерспин.
Через день или два после этого разговора Бейли пережил свой звездный час, доказавший, что к концу его болезни заоконная пьеса сделалась не менее увлекательной, чем была в начале.
Впрочем, по порядку.
Бейли был один: служанка взяла выходной, а экономка отправилась в город заплатить по счетам, то есть находилась сейчас как минимум в трех милях от дома. Утро началось скучновато. Где-то в полдесятого вверх по реке прошло спортивное каноэ, вскоре после этого навстречу ему проследовало переполненное судно с любителями пикников. Но это были, так сказать, пометки на полях. Настоящий текст открылся перед ним уже после десяти утра.
Все началось с чего-то белого, промелькнувшего вдалеке, на фоне тополей, подступающих к излучине реки.
– Носовой платок, – сказал Бейли, когда увидел это. – Нет. Слишком велик. Пожалуй, скорее флажок какой-то.
Что это был не флажок, выяснилось в следующий же миг: белое пятно вдруг высоко подпрыгнуло.
– Человек в белом бежит в нашу сторону, – догадался Бейли. – Вот повезло-то! Но как на нем неловко сидит одежда!
Затем произошло нечто неожиданное. Между темными деревьями вдалеке вспыхнуло яркое пятно, а после появилось облачко серого дыма, которое, проплыв в воздухе, исчезло на востоке. Человек в белом снова подскочил, однако продолжал бежать дальше. А еще через мгновение до ушей Бейли донесся несомненный звук выстрела.
– Что за чертовщина! – Он, насколько мог, выпрямился на кушетке. – Да ведь это же по нему стреляют!
Теперь Бейли вглядывался в происходящее с предельной внимательностью. Белая фигура бежала по тропинке через кукурузное поле.
– Пусть меня повесят, если это не тот азиат Фицгиббонов, малаец или уж кто он ни есть. Что там у него в правой руке, хотел бы я знать? Такое… изогнутое – не изогнутое, скорее извилистое…
Затем показались три другие фигуры, спешащие следом, но пока неотчетливо видимые на темном фоне деревьев.
Неожиданно Бейли заметил, что на другом берегу тоже кто-то появился: рослый чернобородый мужчина в широкополой фетровой шляпе. Он шел, сильно наклонясь вперед и вытянув руки. Красная лямка, наискось перечеркивавшая фланелевую рубашку, проясняла картину: к лямке крепилась лодочная бечева, и, хотя само суденышко оставалось скрытым берегом, было видно, как позади этого человека тянется полоса приминающейся травы, оставленная канатом, прикрепленным к лодке [92]. Неожиданно чернобородый остановился. Бейли понял, что он перебирает руками канат. Лодку все еще не было видно, однако голоса сидящих в ней людей над водой слышались отчетливо.
– Что ты делаешь, Хэгшот? – спросил кто-то из них.
Стоящий на бечевнике человек прокричал в ответ что-то неразборчивое, продолжая перебирать канат и поглядывая через плечо на приближающуюся фигуру в белом. Затем он спустился по откосу вплотную к реке: теперь лодочная бечева приминала не прибрежную траву, а камыш, при каждом шаге Хэгшота оставляя рябь на воде. Бейли увидел мачту и часть буксируемой лодки: на корме ее стоял высокий светловолосый мужчина, явно пытающийся что-то рассмотреть. Неожиданно лодку качнуло и этот человек исчез, по-видимому, не удержавшись на ногах. Послышались ругательства и невнятный смех. Однако чернобородый Хэгшот не присоединился к веселью: он торопливо забрался в лодку и отпихнул ее прочь от берега. Суденышко быстро исчезло из виду.
