Английский детектив. Лучшее за 200 лет - Диккенс Чарльз
– Нет, – возразил мистер Гриффитс, – всего лишь до свидания. Вам ведь придется вернуться на выездную сессию суда присяжных и дать показания, которые помогут запереть мистера Крейвена в психиатрической лечебнице до конца его дней.
Джером К. Джером
Джером К. Джером для многих стал автором, олицетворяющим британский юмор. Однако вообще-то юмор Джерома очень своеобразный: грустная улыбка для него куда более характерна, чем веселая. А поскольку этот автор как писатель отдал дань многим жанрам, включая детективный, то не стоит удивляться, что немало его произведений выдержано в минорной тональности. В конце концов, детектив – особенно такой, сюжет которого базируется на убийстве, – вещь невеселая по определению. И вдвойне – если он проходит с реалистически изображенными декорациями викторианского законодательства, на самом деле довольно негибкого, в ряде случаев откровенно бездушного, а то и попросту жестокого. Джером ведь недаром считался автором, умеющим очень тонко передать дух викторианской эпохи…
Вдоль глухой стены
К Эджвер-роуд примыкала ведущая на запад улочка, вид которой меня очень привлек, и я свернул туда. Это было место тихих домов, окруженных садиками, и каждое из зданий в загородной манере имело особое название, что алебастровой лепниной красовалось на арке ворот. Хотя уже сгущались сумерки, мне без труда удалось их прочесть: «Под ракитником», «Кедровая сень», «Кернгорм» [68]… Этот последний дом был на этаж выше других, с маленькой башенкой, так сказать, на макушке, – башенкой, удивительным образом разветвляющейся поближе к вершине, а вдобавок увенчанной конической крышей, напоминающей шляпу колдуньи. Особенно усилилось такое сходство, когда чуть ниже карниза вдруг засветились два маленьких окна, словно бы пара злобных глаз, внезапно глянувших на меня.
Улица свернула вправо, окончившись пустошью, которую пересекал канал, протекающий под низким арочным мостом. Все те же тихие дома, окруженные небольшими садами, и я наблюдал, как трудится вышедший на свою вечернюю работу фонарщик, будто очерчивая зажженными уличными фонарями линию канала, переходившего чуть поодаль, за мостом, в озеро с островом посередине. Похоже, я сделал круг, потому что вскоре очутился на том же месте, где был, однако не думаю, что за это время встретил хотя бы десяток прохожих. Следовало уже искать путь обратно в Паддингтон.
Мне думалось, что возвращаться стоит по пути, которым я сюда пришел, но сумерки, должно быть, обманули меня. Хотя как именно возвращаться – наверное, не очень важно. Они хранили в себе какой-то скрытый секрет, эти тихие улочки с едва доносящимися до меня звуками шагов за плотно натянутыми шторами, звуками слабо слышимых голосов за тонкими и непрочными стенами. Иногда звучал смех, внезапно затихавший, как казалось; а затем – все так же неожиданно донесшийся крик ребенка.
На маленькой улочке, где стояли вплотную друг к другу особняки напротив глухой высокой стены, я увидел, как занавеска в одном из окон приподнимается, – из-за шторы на меня глянуло женское лицо. Единственный на улице фонарь находился как раз почти рядом с тем домом. Сначала я подумал, что лицо было девичьим, но затем, когда присмотрелся, мне почудилось, что это, по-видимому, старуха. Холодный синий свет газового фонаря искажал цвета, и лицо выглядело мертвенно-бледным.
Необычайными казались глаза этой женщины. Как будто они сосредоточили в себе весь свет, что делало их сверхъестественно большими и блестящими. Или же все лицо было маленьким и хрупким, и на его фоне глаза особенно привлекали внимание.
Она, возможно, заметила меня, так как занавеска опустилась снова, – и я возобновил свой путь.
Не было вроде бы для того особых причин, однако этот случай сохранился в моей памяти. Штора, вдруг поднимающаяся, словно бы занавес в небольшом театре, едва видимые очертания скудно обставленной комнаты и женщина, стоящая там, как бы в свете рампы, – вот что рисовало мне воображение. Но внезапно опустившаяся занавеска прерывала еще не начатый спектакль. В тот день на углу улицы я обернулся: штора поднялась опять, и я вновь увидел силуэт – тонкий, поистине девичий силуэт на фоне бокового окна.
Тут же какой-то мужчина едва не сбил меня с ног. Это была не его вина, а скорее моя: я остановился слишком резко, чтобы он успел обойти меня. Мы стали извиняться друг перед другом, обвиняя в случившемся темноту. Возможно, виновато мое воображение, но мне показалось, вместо того чтобы идти своей дорогой, мужчина развернулся и последовал за мной. Не оборачиваясь, я достиг следующего перекрестка, а затем обернулся достаточно быстро, чтобы застать врасплох любого преследователя, – однако того прохожего нигде не было видно. Я не стал задерживаться и вскоре возвратился на Эджвер-роуд.
Один или два раза, гуляя в праздном настроении, вновь стал искать эту улицу, однако безуспешно; казалось бы, тот эпизод навсегда улетучился из моей памяти, но как-то вечером, по дороге домой из Пэддингтона, я наткнулся в районе Хэрроу-роуд на женщину, тогда виденную мной. Я не спутал бы ее ни с кем другим. Она почти коснулась меня, выходя из рыбной лавки, и, не сразу успев отдать себе в этом отчет, я обнаружил, что иду за ней. На сей раз я тщательно запоминал дорогу, и через пять минут ходьбы мы вышли к той самой улице. Блуждая прежде в ее поисках, я, вероятно, не раз оказывался в какой-нибудь сотне ярдов от нее. Я задержался на углу. Женщина не заметила меня; когда она была уже рядом с домом, из тени в свет фонаря вышел мужчина и присоединился к ней.
Я отправился погостить к своим приятелям-холостякам в тот же вечер, а после ужина, пока воспоминание об этом эпизоде было еще свежо, рассказал о нем друзьям. Точно не помню, как возникла в нашем разговоре эта тема – кажется, в связи с обсуждением Метерлинка [69]. Я упомянул о том, до чего потрясла меня внезапно поднимающаяся занавеска: словно бы, очутившись в пустом театре, я увидел незнакомую и втайне разыгрываемую пьесу. Мы перешли на другие темы, а когда я уже собрался было домой, один из гостей, тоже мой приятель, спросил меня, какой дорогой я возвращаюсь. Я ответил, и он предложил прогуляться вместе в этот замечательный вечер. И позднее, уже на тихой Харлей-стрит, пояснил: его целью было отнюдь не только получить удовольствие от моей компании.
– Любопытно, – сказал мой приятель, – но сегодня вдруг мне вспомнился случай, о котором я почти забыл за прошедшие с тех пор одиннадцать лет. И ваше описание, как выглядит эта женщина, напомнило мне о нем. Я заинтересовался, неужели это одна и та же дама?
– Глаза, – промолвил я, – вот что впечатлило меня в ней.
– Да-да, именно глаза – они мне запомнились в той даме. Помните ли вы, как вернуться на эту улицу?
Мы шли некоторое время молча.
– Вам, наверное, покажется странным, – наконец ответил я, – но если мы отправимся туда, меня будет тревожить мысль, не причиню ли я ей какого-нибудь вреда. Что это за случай, о котором вы говорите?
– Вы можете быть полностью спокойны на сей счет, – заверил он меня. – Я исполнял обязанности ее адвоката – если, конечно, это та самая женщина. Как она была одета?
Я не понял, почему он задал такой вопрос. Вряд ли мой приятель мог полагать, что она будет носить ту же одежду, которая была на ней одиннадцать лет назад.
– Не думаю, что заметил, – ответил я. – Ну, блуза, пожалуй. – Но тут же вспомнил: – Ах да, на ней было что-то необычное. Кажется, широкая полоса из бархата на шее.
– Я так и предполагал, – сказал он. – Да, сходство такое, что это, видимо, именно она.
Мы достигли Мэрилебон-роуд, откуда каждый из нас пошел своим путем.
– Постараюсь зайти к вам во второй половине дня, если смогу, – пообещал мой приятель. – Можно отправиться на прогулку вместе.
Он действительно зашел ко мне около половины шестого, и, когда мы достигли той улочки, единственный фонарь на ней уже зажегся. Я указал своему приятелю на дом, и он, подойдя к стене, посмотрел на номер.
