Английский детектив. Лучшее за 200 лет - Диккенс Чарльз
И еще одно. Держитесь подальше, когда я приеду с ордером, – примерно между двумя и тремя часами пополудни. Я не хочу, чтобы о Вашей истинной роли стало известно раньше времени: скорее всего, Вы еще пригодитесь нам в доме.
С. Г.
Лавди прочла это письмо, сидя за письменным столом мистера Крейвена, в то время как сам пожилой джентльмен недвижимо застыл сзади нее в своем кресле. Она легко улыбнулась краешками губ, перечитав последние слова: «скорее всего, Вы еще пригодитесь нам в доме».
Второй день, который Лавди провела в кабинете мистера Крейвена, сначала не предвещал плодотворных результатов. Прочтя письмо мистера Гриффитса, Лавди битый час просидела с пером в руке за столом, готовая записывать любую мысль, которая озарит мистера Крейвена. Однако с его губ не слетело ни звука, кроме одной лишь фразы:
– Это все здесь, в моей голове, – пробормотал он, не открывая глаз, – но я не могу облечь это в слова.
Наконец звук шагов по гравиевой дорожке заставил Лавди повернуть голову к окну. Она увидела мистера Гриффитса, сопровождаемого двумя констеблями, и услышала, как открылась парадная дверь, впуская их. Однако больше ни звука не достигло ее ушей, что заставило женщину осознать, насколько она отрезана от всего остального дома, пока сидит в дальнем углу ненаселенного крыла.
Мистер Крейвен все еще пребывал в прострации, даже не подозревая, что в этот самый момент в его собственном доме его единственного сына арестовывают по подозрению в убийстве.
Тем временем Гриффитс и его констебли поднялись по лестнице, ведущей в северное крыло, и горничная Могги вела их по длинным коридорам к комнате больного.
– Хозяйка! – позвала она. – Тут пришли трое людей, и они все из полиции! Может, выйдете, а? Узнаете, чего им надо?
У двери комнаты, где содержался больной, появилась миссис Крейвен – высокая женщина с резкими чертами лица и светлыми, чуть рыжеватыми волосами с проседью.
– Что это значит? Что вам здесь нужно? – надменно спросила она, обращаясь к Гриффитсу.
Тот со всем уважением объяснил, что ему нужно, и попросил отойти в сторону, чтобы они могли зайти в комнату ее сына.
– Это комната моей дочери; можете убедиться сами, – сказала миссис Крейвен, распахнув дверь.
Гриффитс и его товарищи, войдя в помещение, обнаружили хорошенькую, но испуганную и бледную мисс Крейвен, сидевшую у камина в длинном халате.
Гриффитс торопливо отступил в замешательстве из-за своей ошибки и того, что не может поговорить с Лавди. Остаток дня он провел, телеграфируя всем подряд и рассылая посыльных. Наконец, около часа потратил, составляя подробнейший доклад своему начальнику в Ньюкасле. Гарольд Казенс, отплывший на «Бонни Данди» в Наталь, по его утверждению, – это на самом деле Гарри Крейвен, Гриффитс рекомендовал немедленно связаться с южноафриканскими полицейскими властями.
Еще не высохли чернила на пере, которым Гриффитс писал этот доклад, когда ему передали новую записку от Лавди.
На сей раз послание передал сынишка садовника, заявив, будто леди пообещала, что ему дадут золотой соверен, если оно будет доставлено по адресу. Гриффитс заплатил мальчишке и отпустил его, после чего уселся читать. Послание было торопливо написано карандашом и гласило:
Обстановка критическая. Как только получите это письмо, идите к дому вместе с двумя людьми и расположитесь возле него таким образом, чтобы Вы все видели, а Вас увидеть было бы нельзя. Это не составит труда, ведь к тому времени, как Вы подойдете, уже стемнеет. Я не уверена, что этой ночью мне понадобится ваша помощь, но лучше на всякий случай пробудьте в саду до утра. И главное – ни на миг не теряйте из виду окно кабинета. (Эти слова были подчеркнуты.) Если я выставлю в окно лампу с зеленым абажуром, не теряя ни секунды, влезайте именно через это окно: я ухитрюсь сделать так, чтобы оно было открыто.
Прочтя послание, Гриффитс потер лоб, а потом протер глаза.
– Э-э, – сказал он, – скорее всего, там все в порядке, но я, в конце концов, беспокоюсь о ней. И будь я проклят, если понимаю ход ее рассуждений.
Он посмотрел на часы; стрелки показывали четверть седьмого. Короткий сентябрьский день уже заканчивался. До Тройтс-хилла было добрых пять миль – определенно, не стоило терять ни секунды.
В тот самый миг, когда Гриффитс и его двое констеблей снова отправились в путь по Гренфелл-Хай-Роуд в коляске, запряженной самой быстрой лошадью, что им удалось раздобыть, мистер Крейвен вышел из оцепенения и стал оглядываться вокруг. Однако на сей раз его пробуждению предшествовало не оцепенелое сидение в кресле, а скорее беспокойная дремота. Именно несколько бессвязных восклицаний, изданных пожилым джентльменом во время этого тревожного сна, и заставили Лавди написать свою записку, а потом украдкой выбраться из кабинета и отправить ее.
Находясь в дальнем конце дома, Лавди не имела ни малейшего представления о том, чем закончилось утреннее происшествие. Она лишь заметила, что у Хейлса, как обычно принесшего пятичасовой чай, весьма раздраженное выражение лица. Когда дворецкий поставил на стол поднос, чашки звякнули, и Лавди расслышала, как слуга бормочет, что «он приличный человек и к такому не привык».
Не прошло и полутора часов, когда мистер Крейвен внезапно очнулся и, дико озираясь, спросил, кто заходил в комнату. Лавди ответила: дворецкий приносил обед в час дня и чай в пять, а после этого никто не заходил.
– Нет, это ложь, – резким, неестественным тоном сказал мистер Крейвен, – я видел, как он шнырял здесь, этот плаксивый, вечно канючащий лицемер, и вы, должно быть, тоже его видели! Неужели не слышали, как он лепечет этим своим дребезжащим старческим голосом: «Хозяин, я знаю вашу тайну!»? – Мистер Крейвен оборвал себя на полуслове и снова начал дико озираться вокруг. – Эй, что, что?! – вскричал он. – Нет, нет, это неправда, Сэнди мертв и похоронен! По поводу его смерти проводили дознание… И мы все расхваливали его, будто святого.
– Должно быть, этот Сэнди был дурным человеком, – сочувственно сказала Лавди.
– Да, вы правы! Вы правы! – воскликнул мистер Крейвен, вскочил и схватил ее за руку. – Если кто-то из людей и заслуживал погибели, так это он. Тридцать лет он держал дамоклов меч над моей головой, и вот наконец… О чем это я?
Он взялся за голову и снова без сил рухнул в кресло.
– Вы совершили какой-то опрометчивый поступок, когда учились в колледже, а он знал об этом, верно? – спросила Лавди. Она намеревалась выяснить как можно больше, коль скоро слабый рассудком мистер Крейвен был склонен к откровенности.
– Именно! Я имел глупость жениться на непорядочной девушке, официантке, и Сэнди был на свадьбе, а потом… – Его глаза снова закрылись, и бормотание стало неразборчивым.
Минут десять он, полулежа в кресле, бормотал что-то себе под нос, и единственными словами, которые Лавди могла разобрать, были «скулёж» и «стон». А потом мистер Крейвен вдруг медленно и четко, словно отвечая на прямой вопрос, промолвил:
– Один хороший удар молотком – и дело сделано.
– Я бы очень хотела взглянуть на этот молоток, – сказала Лавди. – Он хранится у вас где-то под рукой?
Мистер Крейвен широко открыл глаза и хитро посмотрел на нее.
– Какой молоток? Я не говорил, что у меня есть молоток. Если кто-то говорит, будто я сделал это молотком, он лжет.
– О, вы два или три раза рассказывали мне о молотке, – спокойно ответила Лавди. – О том самом, которым убили Капитана, вашу собаку. Я просто хотела взглянуть на него, только и всего.
Хитрый блеск погас в глазах старика.
– Бедный Капитан! Такой умный пес! Так о чем это я? На чем мы с вами остановились? О, я вспомнил: тем вечером мне не давали покоя базовые звуки. Вы там были? А! Не были, я вспомнил. Я весь день пытался провести параллели между звуками, которые издают скулящая от боли собака и стонущий человек, но ничего не выходило. Эта мысль преследовала меня, куда бы я ни пошел, я не мог больше ни о чем думать. Если оба этих звука – базовые, у них должно быть что-то общее, какая-то связь, которую я не в состоянии уловить. И тогда мне пришло в голову вот что: коль умный, хорошо воспитанный пес вроде моего Капитана в момент смерти искренне, изо всех сил заскулит, не будет ли в его предсмертном крике чего-то человеческого? Какой-то нотки, которая приблизит его скулеж к стону? Такую идею следовало проверить. Если я смогу дополнить свой трактат столь важным выводом, это стоит дюжины собачьих жизней! И я вышел в освещенный луной сад… А, хотя вы и сами все об этом знаете, не так ли?
