Дверь в стене - Уэллс Герберт Джордж

И тут мисс Хейсман удивила девушку в очках.

– Не важно. Я все равно в это не поверю, – заявила она, и ее смуглое лицо зарделось. – Не поверю до тех пор, пока он сам мне это не скажет – с глазу на глаз. Да и тогда вряд ли поверю. – И, резко повернувшись спиной к девушке в очках, она направилась к своему месту.

– И все же это правда, – сказала девушка в очках, с улыбкой глядя на Уэддерберна.

Но Уэддерберн ничего ей не ответил. Воистину, она была из тех людей, кому, похоже, на роду написано не получать ответов на свои реплики.

1896

История покойного мистера Элвешема

Я записываю эту историю не в расчете на то, что в нее поверят, а чтобы подсказать следующей жертве способ спасения – если оно возможно. Как знать, вдруг кто-нибудь сумеет извлечь для себя пользу из моего несчастья. Мое же собственное положение безнадежно – я это ясно понимаю и до некоторой степени приготовился принять свою участь.

Зовут меня Эдвард Джордж Иден. Я родился в Трентеме^[119], в Стаффордшире, где мой отец занимался садоводством. В трехлетнем возрасте я потерял мать, в пятилетнем – отца, и тогда меня усыновил Джордж Иден, мой дядя. Он был человек одинокий, самоучка, и его хорошо знали в Бирмингеме как способного журналиста; он дал мне изрядное образование, воодушевил мечтой преуспеть в обществе и незадолго до кончины, случившейся четыре года назад, завещал мне все свои средства, которые после уплаты положенных сборов составили около пятисот фунтов. Я был в ту пору восемнадцатилетним юнцом. Отписывая мне деньги, дядя советовал потратить их на завершение образования. Я уже избрал для себя профессию врача и вскоре благодаря посмертной щедрости родственника и собственной победе в конкурсе на стипендию стал студентом медицинского факультета Университетского колледжа Лондона^[120]. Жил я в то время на верхнем этаже дома номер 11-а по Юниверсити-стрит, в бедно обставленной и продуваемой насквозь комнатушке, окно которой выходило на задний двор магазина Шулбреда^[121]. Эта комната служила мне и гостиной, и кабинетом, и спальней – я берёг каждый шиллинг и старался избегать ненужных трат.

Я собирался отнести прохудившиеся ботинки в мастерскую на Тоттенем-Корт-роуд и тут-то впервые повстречал того желтолицего старичка, с которым ныне так неразрывно сплелась моя жизнь. Он стоял на краю тротуара и с нерешительным видом всматривался в номер на двери, как раз когда я ее открыл. Тускло-серые, с краснотой под веками глаза старичка уставились на меня, и его нерешительность тотчас сменилась дружелюбным выражением лица, покрывшегося при этом сеточкой морщинок.

– Вы появились вовремя, – сказал он. – Я забыл номер вашего дома. Здравствуйте, мистер Иден!

Меня несколько удивили непринужденность и осведомленность, сквозившие в его обращении: прежде мне ни разу не доводилось сталкиваться с этим человеком. Кроме того, я ощутил легкую досаду оттого, что меня застали с ботинками под мышкой. От него не укрылось, что я не слишком расположен общаться.

– Гадаете, кто я, черт побери, такой, не так ли? Ваш друг, будьте покойны. Я видел вас раньше, хотя вы не видели меня. Где бы мы могли побеседовать?

Я заколебался. Мне не хотелось, чтобы незнакомый человек видел мою убогую комнатушку наверху.

– Может быть, пройдемся по улице? – предложил я. – К сожалению, я не могу… – Я жестом пояснил, чтó имею в виду.

– Годится, – сказал старичок и огляделся по сторонам. – Куда же именно?

Я поставил ботинки за входную дверь.

– Послушайте, – внезапно произнес он, – мое дело того не стоит. Давайте вместе позавтракаем, мистер Иден. Я стар, очень стар, изъясняюсь с трудом, и голос у меня тонкий, а этот уличный шум…

Уговаривая меня, он положил свою щуплую, слегка дрожавшую руку мне на предплечье.

Я был молод, и пожилой человек вполне мог угостить меня завтраком, однако это внезапное приглашение ничуть меня не обрадовало.

– Я предпочел бы… – начал я.

– Но предпочел я, – перебил он, ухватив меня под руку, – и мои седины заслуживают некоторого уважения.

Я уступил и отправился вместе с ним.

Он повел меня в ресторан Блавитского^[122]; я шел неторопливо, стараясь приноровиться к его шагу. Во время завтрака, самого вкусного из всех, что мне доводилось отведать в жизни, он уклонялся от моих наводящих вопросов, зато я смог получше его рассмотреть. У него было чисто выбритое, худое, морщинистое лицо, иссохшие губы, приоткрывавшие ряд вставных зубов, редкие и довольно длинные седые волосы, покатые, согбенные плечи; он казался мне невысоким – хотя, по правде говоря, большинство людей кажутся мне таковыми. Наблюдая за ним, я не мог не заметить, что и он с любопытством изучает меня, каким-то жадным взглядом перебегая с моих широких плеч на загорелые руки, а затем вновь на веснушчатое лицо.

– А теперь, – произнес он, когда мы закурили по сигарете, – мне необходимо объяснить вам суть моего дела. Должен сказать, что я стар, очень стар. – Он ненадолго умолк. – Случилось так, что у меня есть деньги, которые мне нужно передать по наследству, но я бездетен, и оставить их некому.

У меня мелькнула было мысль о надувательстве, и я решил быть начеку, дабы сохранить то, что осталось от моих пятисот фунтов. Он меж тем продолжал распространяться о своем одиночестве и о том, как трудно ему должным образом пристроить свои деньги:

– Я перебирал в уме разные планы, связанные с благотворительными обществами, стипендиями, библиотеками, и наконец пришел к выводу, – тут старик вперился взглядом в мое лицо, – что необходимо подыскать молодого человека, честолюбивого, чистого сердцем, бедного, здорового телом и духом и, коротко говоря, сделать его своим наследником, дать ему все, что у меня есть. – Окончание фразы он произнес дважды и затем продолжил: – Так чтобы он разом избавился от всех невзгод и затруднений, в которых закалялась его личность, и обрел независимость и положение в обществе.

Я постарался изобразить на лице равнодушие и с откровенным лицемерием произнес:

– И вам нужна моя помощь, возможно, мои профессиональные услуги, чтобы найти такого человека?

Старик улыбнулся, глядя на меня поверх сигареты, и я рассмеялся этому молчаливому разоблачению моего незатейливого притворства.

– Какой успех мог бы ждать этого человека! – воскликнул он. – Меня снедает зависть при мысли о том, что я накопил богатство, которое будет тратить другой… Но я, разумеется, поставлю ряд условий. К примеру, наследнику придется принять мою фамилию. Нельзя же ожидать, что получишь все, не дав ничего взамен. И прежде чем отписать ему состояние, мне необходимо узнать его жизнь во всех подробностях. Он должен обладать отменным здоровьем. Мне нужно знать о его наследственности, о том, как умерли его родители – и их родители, досконально изучить его моральные принципы…

Я уже втайне поздравлял себя, но с последними его словами мое ликование несколько улеглось.

– Правильно ли я понимаю, – начал я, – что это я…

– Да, – решительно перебил он. – Вы. Вы.

Я ничего не ответил. Воображение у меня разыгралось вовсю, и даже мой врожденный скептицизм не способен был с ним совладать. Я не испытывал и малой толики благодарности и не знал, что сказать и какие следует подобрать слова.

– Но почему именно я? – изрек я наконец.

Он сообщил, что слышал обо мне от профессора Хаслара, и тот аттестовал меня как здорового и порядочного молодого человека, а старик хотел по возможности оставить свое состояние тому, в чьих физических и моральных качествах можно не сомневаться.

Такова была моя первая встреча со старичком. Он не открыл ничего насчет самого себя, сказал, что покамест не хочет называть свое имя, и, получив от меня ответы на некоторые вопросы, расстался со мной на выходе из ресторана. Я заметил, что, расплачиваясь за завтрак, он извлек из кармана пригоршню золотых монет. Его настойчивость касательно телесного здоровья кандидата в наследники показалась мне странной. Согласно нашему уговору я в тот же день обратился в страховую компанию с ходатайством о страховании моей жизни на крупную сумму, и всю следующую неделю врачи-консультанты этой компании обследовали меня с ног до головы. Но и это не удовлетворило старичка, и он настоял на том, чтобы я прошел повторный осмотр у именитого доктора Хендерсона. Только в пятницу после Троицы он наконец принял решение. Было уже довольно поздно – около девяти вечера, – когда его приход отвлек меня от химических уравнений, которые я зубрил, готовясь к переводному экзамену. Старик стоял в коридоре под тусклой газовой лампой, на лице его отражалась причудливая игра теней. Он как будто ссутулился еще больше, чем в нашу первую встречу, и щеки его слегка впали.