Стокгольмский синдром - Гор Стэсс
— Симме пока еще вокалист в рок-группе средней руки. И это не всегда одни лишь развлечения. Если хочешь знать, детка, я бы с огромным удовольствием смотрел на наше отражение в этом вот веселом потолке. Но ты же хочешь трахаться с рок-старом, а не с электриком?
— Эй…
— Просто скажи: «Да, Симме». Даже если это не так, — подсказал он. И Майя послушно кивнула, хотя прекрасно знала: ей хотелось бы только его, даже если бы он натянул рабочую робу ассенизатора. Прямо сейчас они были слишком близко, чтобы она могла думать о чем-то, кроме приятной перспективы, так или иначе, оказаться в постели.
В его постели, кем бы он ни был.
— Да, Симме. Поэтому я с удовольствием встречу полдень между простыней, пока ты будешь заниматься своими делами.
Фыркнув, он прижался лбом к ее лбу.
— Пока я буду сипеть в студии и, возможно, записывать гитарную партию. Те еще дела. Нам принесут четыре огромных пиццы, бидон светлого пива… И мы засядем со своими блокнотами, матерясь и пинаясь ногами под столом. Чтобы собрать из бумажных клочков и дурацких идей что-то похожее на новый альбом.
— Ты написал что-то?
— Кое-что… Но Микке пока что это самое «кое-что» не одобрил.
— Это важно?
— Честно? Вообще побоку. Но мне нужно от него внятное соло. Не вялый, блядь, набор стандартных ходов. Это он тоже прекрасно умеет. Нужно, чтобы ему прямо в жилу зашло. Тогда в герре Полссоне просыпается виртуоз. И альтруист.
Она чувствовала его дыхание на своем лице, и от этого теплого ветра хотелось блаженно жмуриться. Прикрыв глаза, Майя просто слушала голос Саймона, который говорил что-то о тонкостях их взаимодействия с Микаэлем Марсом Полссоном внутри тандема «гитарист-вокалист». Слушала, но не вслушивалась, оставляя себе только будоражащее ощущение от этого знакомого тембра. Из всего речевого потока она почти усилием заставила себя распознать последнюю фразу, уловив вопросительную интонацию.
Она знала, насколько легко рушится хорошее настроение Хеллстрема. Он спрашивал, хочет ли она есть. Наверняка в его холодильнике не было ничего, кроме консервов и мяса в нарезке, и проще было бы сказать: «Нет». Но есть действительно хотелось. Мысль о еде мгновенно оживила в ее памяти их ночные загулы — со стейками только что с гриля, нежным мясом лобстеров, маслянистой мякотью авокадо, приправленной черным перцем…
— Я хочу семлу [24]. Пожалуй, даже две, — сказала Майя, глядя Саймону прямо в глаза.
— Я куплю четыре, на всякий случай, — ответил он, подмигивая.
— Эй… Не уходи! — она обхватила его за пояс, удерживая, но он не спешил вырываться.
— Я быстро. Заодно, байк проветрю.
— Может, я с тобой?
— Не гони, я справлюсь. Смотаюсь в Willys [25], например.
— Это же у черта на рогах, Саймон. И дождь начинается…
— И что? — он усмехнулся, чуть отклоняясь назад, просто, чтобы почувствовать, что она все еще тянет его обратно. И тут же обнял Майю, сминая, прижимая так тесно, что на мгновение ей стало трудно дышать. — Я, бляха, ни разу не сахарный…
По всему было видно, что ему не очень-то хочется уходить, а ей — совершенно не хочется его отпускать. Уткнувшись лицом в грудь Хеллстрема, она улыбалась, то и дело прихватывая сухими губами чуть солоноватую ткань его несвежей футболки, остро пахнущей им самим и долгим перелетом.
— Саймон… — прошептала она, в сущности, чтобы просто в очередной раз осознать его имя. Имя ее любимого тестостеронового монстра в пылающей коже, с вызывающе-голубым гребнем волос и неуютным взглядом. Но Саймон услышал.
— Ммм? — ей пришлось отлепиться, чтобы нырнуть в мятную прохладу его светлых глаз, в которых вопрос изрядно уже мешался с ответом. Он все знал о ней. И его растаскивало и от этого тоже. — Что, к хорошему быстро привыкаешь?
— Чудовищно…
— Знаю. Но один я вернусь быстрее. Хочешь еще чего-то? Шоколада? Выпить?
— Просто возьми то, что нужно — и вали домой, ладно?
Хеллстрем внимательно посмотрел на нее, медленно переводя взгляд с глаз на губы, а затем опуская его еще ниже — так, что сердце Майи ухнуло, замирая и заходясь снова, почти пускаясь галопом.
— Поцелуй меня, — попросил Саймон, притягивая ее к себе снова, подхватывая под ягодицы и усаживая на блестящий чистотой край мойки. Даже понимая, что подобное прощание может затянуться, фрекен Нордин вступила в предложенную игру.
Она сжала его футболку в тугой узел между лопаток.
Она играла с его языком, то жадно втягивая его в свой рот, то выталкивая вон.
Она сходила с ума всякий раз, когда казалось, что уже совсем не осталось дыхания.
И всякий раз Саймон давал ей вдохнуть — чтобы продолжить.
Когда она целовалась вот так? В школе? Пожалуй, что никогда. Кажется, до их совершенно невменяемой встречи в «Сквизере» у нее вообще не было жизни. Никакой Майи Нордин не было. И быть не могло.
Теперь она точно об этом знала.
Скрестив лодыжки у него на поясе, она была готова продолжить — да она была готова уже на что угодно. Но Саймон подался назад, растягивая ставшие пунцовыми губы в улыбке, поправляя кольцо пирсинга и шумно выдыхая. Всем своим видом показывая одновременно и желание, и невозможность угомониться. Уловив это настроение, она послушно отпрянула, тут же проходясь ладонями по его горячим щекам, укладывая его пестрые волосы за уши…
— Ладно, — согласился он, будто взамен на этот долгий поцелуй, больше похожий на сеанс петтинга. — Ладно, ладно, ладно…
— Иди уже, — прошептала Майя одними губами, нехотя выпуская его из рук.
Смотреть, как он собирается, шаря по квартире каким-то несытым взглядом, стараясь не смотреть на нее, было почти мучительно. Спустившись со своего насеста, девушка проследовала за ним до двери, с удивлением осознавая, что чувствует себя здесь как дома.
Дома.
От этого слова, даже сказанного мысленно, все внутри сладко ныло.
Поискав по карманам и, наконец, обнаружив ключи от квартиры, Саймон вздохнул.
— У тебя есть время. Используй его с толком, детка, — сказал он уже на пороге, натягивая куртку. — Душ после дороги. Здоровый сон… Что хочешь, — сняв с полки шляпу, он опустил ее на самые глаза, почти полностью спрятав лицо в тени. Но Майя увидела, как он облизнул губы. — Потому что потом у тебя на это времени не будет. Я обещаю.
Выйдя, он грохнул дверью так, будто возвращаться не планировал вовсе. Фрекен Нордин почувствовала: время пошло. Мысль о семлах и том, что все будет так же точно, как бывало не раз и не два, делала ее непозволительно счастливой.
