Возвращение - Катишонок Елена
В описании хирурга процедура выглядела устрашающей: отпиливание больных косточек, долгое восстановление, зато радужные перспективы: лёгкая походка, нормальные туфли вместо нынешних колодок… Полина не решалась, время шло в привычной колее: мучительное выстаивание на уроках и немудрящее блаженство вечерних ножных ванночек. Ника пылко уговаривала перетерпеть эту чёртову операцию, зажить по-человечески: сможешь гулять, ты посмотри, какая красота за окном! Тётка мечтательно смотрела на рдеющие листья, или набухшие почки, или снежные хлопья; кивала, соглашалась и подливала в тазик горячую воду.
Кошелёк — пустой, если не считать нескольких троллейбусных талонов, — обнаружился во время весенней уборки на шкафу, где никому не пришло бы в голову искать его.
Люди в соседнем загончике один за другим начали вставать. До рейса на Хельсинки оставалось полтора часа.
— Вероничка… Как я буду жить, если ходить не смогу?
«Жить» для Полины означало приходить в класс. Она раньше Ники представила себя, неумело лавирующую по квартире в инвалидном кресле с огромными велосипедными колёсами, под тиканье часов: это второй урок в шестом «Б» («Мцыри», «Беглец»), после этого к восьмиклассникам («все мы вышли из гоголевской “Шинели”»), затем «окно», проверка тетрадей в пустой учительской. Смотреть на часы не нужно, как не нужны станут и сами часы — вся жизнь её станет бездейственной, вневременной, и послушно хранимое в памяти расписание неизбежно перейдёт в сослагательное наклонение. Раз она не сможет ходить, то случись что, кто будет ходить за ней (о, бесконечно богатый мой язык!), полуживого забавлять, ему подушки поправлять… Отодвинув тазик, она вытирала распаренные ноги, смазывала косточки очередным бесполезным снадобьем, осторожно натягивала носки, с неизменным: так вот где таилась погибель моя… мне смертию кость угрожала. Разговоры о склерозе, как и о пенсии, были бессознательным кокетством: из этого бормотанья множество стихов осели в голове Вероники навсегда, но «Песнь о вещем Олеге» и сейчас трогает особой печалью.
Год от году ноги мучили тётку сильнее, мысль об операции делалась более желанной, но и пугала сильнее, став чем-то вроде мечты, постоянно отодвигаемой: ею можно было тешиться, мысленно примерять недосягаемые лодочки, дальние прогулки и сожалеть о собственном малодушии. Ника к тому времени познакомилась с Романом. Он обладал хорошим чувством юмора и был влюблён в Нику. Поженились без свадьбы — никто из двоих не придавал этому значения.
Все, включая родителей, называли его полным именем. Ни «Рома», ни тем более
«Ромка» не подходили к его серьёзному лицу и спокойной манере поведения. Мать, с которой он был очень близок, говорила про него: самодостаточный. Отец жил с новой семьёй в другом городе, поэтому его мнение в расчёт не бралось. Роман ограничился телеграммой — и тем же способом получил ответное поздравление. Будущая свекровь отнеслась к Нике благосклонно; Полина безоговорочно приняла Романа, как приняла бы любой выбор племянницы. «С матерью не вижусь и не разговариваю, так что не знакомлю», пояснила Ника. Роман улыбнулся: «Поговоришь с моей…». Судя по тому, что Алиса Марковна не задавала вопросов, он поделился скудной информацией, и та не комментировала: чужая семья — потёмки.
Познакомились они необычным способом…
…Лицо парня из троллейбуса казалось знакомым. Оно мелькало перед Вероникой часто, потом ещё чаще и наконец ежедневно. Парень из троллейбуса — без имени, биографии, общих друзей; пробейте талончик, пожалуйста. Никогда пристально не пялился, но смотрел узнавающе-приветливо. На какой остановке выходил, она не замечала, свою бы не проехать.
…и продралась к выходу, выскочила, зацепившись за подножку и чудом не грохнувшись на асфальт. Идти почему-то стало неудобно. Чёрт… сломала каблук. Опираясь на носок, она дошла до скамейки и стянула туфлю.
— Чёрт!.. — повторила с досадой.
Вот тут откуда-то взялся рядом он, «парень из троллейбуса».
— Идти далеко? — спросил деловито.
— Два квартала.
Только сочувствующих не хватало. Но куда умчаться на одном каблуке?
— Альма матер, — угадал он. — Как же мне повезло! Я давно хотел с вами познакомиться, а тут такая удача!
Действительно, вот уж удача. Она сняла левую лодочку, приложила к покалеченной.
— Как ни крути, одной мало… — задумчиво протянул парень.
Они засмеялись одновременно и долго не могли остановиться.
— А я-то, — проговорил он сквозь смех, — ломал голову, как познакомиться. Мечтал, чтобы вы забыли зонтик, выронили проездной или кошелёк. А вы сами… выпали.
Продолжение следовало. Утренний троллейбус, вечерние прогулки или кино, лыжные вылазки в лес, а значит, самое малое полгода незаметно миновало со злополучного каблука. Стало известно, что Роман химик, как его мать, недавно защитился и работает в лаборатории того же института.
Раньше время делилось на «Мишка» и «после Мишки». Любая мелочь — обрывок записки с его почерком, автобусный билет с побледневшими буквами «Анапа», ни в чём не виноватая подаренная книга — мучили, начинало саднить в груди.
Предложение застало Веронику врасплох.
«Но почему?..»
«Потому что я тебя давно ищу…»
«Меня?»
«Сначала — такую, как ты. Но нашёл тебя. Ты лучше»
«Чем? Почему?»
«Потому что с тобой мне легко молчать»
«Откуда ты знаешь, какая я?»
«Немножко знаю»
«Немножко — это мало. Давай лучше останемся друзьями?»
«…и проверим свои чувства? Но что мешает нам остаться друзьями после загса?»
Нике нужно было время — много, много времени, чтобы решиться сказать «да»; чтобы сказать «нет», достаточно просто не брать трубку, «пропасть с радаров», он поймёт.
— Вероничка… Ты разве не чувствовала?
Тётка была права: чувствовала, но страх держал крепко: хватит с неё певчих цикад.
— Подумай, золотко. Никто тебя в загс не гонит.
— А как же защита?
Самый беспомощный аргумент. Диссертация и судьба понятия неравноценные.
Мучила неуверенность — в себе, не в Романе. В то же время Мишка, с его обвиняющим недоумением в глазах всё реже появлялся в мыслях. Наверное, Роман видел по ней, когда это случалось. Как раз осенью на море встала картинка из прожитой любви. «Поедем обратно», — бросила коротко. В поезде молчала; молчал и Роман. Оказалось, можно молчать и не мучиться неловкостью.
В другой раз они вдвоём пили чай на кухне. Ника представила, что вот так же сидел Мишка за столом у обаятельной Лидии Донатовны; настроение упало. Повисло напряжённое молчание. «Я сейчас уйду, потерпи немного», — произнёс Роман.
Он не торопил. Уехал по своим полимерным делам на неделю. Звонками не донимал. Прислал открытку с видом города — какого, забыла. Почему-то немного уязвило, что обыкновенная открытка, не письмо. Когда вернувшись позвонил, она обрадовалась.
…Роман за годы мало изменился. Черные волосы стали пепельными от седины, худое лицо суховатым, будто время стянуло кожу, походка такая же лёгкая.
Расскажи о своей жизни, сестрёнка! — Рассказать про сломанный каблук, про молчание вдвоём? И с какого места начать, со встречи в парке? Кажется, тогда брат назвал мужа Мишкой. Прозвучало странно, не более; подумаешь, оговорился. Про семейную жизнь, про детей, про отъезд? И про жизнь в новой стране, в чужом языке, про неизбежную американизацию детей — она не сумеет про это рассказать. И не понадобится, скорее всего: первая встреча, знакомство с семьёй, садимся, в ногах правды нет… Неизбежные объятия, которые Ника терпеть не могла, на щеке чужая помада поцелуев. И радушное застолье, переход с женой на ты, все говорят одновременно. Можно будет откинуться на спинку стула, молчать и улыбаться. Хозяева будут задавать вопросы из любопытства к заокеанской жизни или из вежливости, какая разница? Всех сфотографируй, бдительно напутствовали дети. Забыть не получится: рядом с тарелкой у каждого лежит смартфон, как матовая шоколадка.
