Стокгольмский синдром - Гор Стэсс
Уперевшись указательным пальцем в ямку между его ключицами, то и дело западающую при дыхании, девушка прочертила долгую линию, конечная точка которой упиралась в вершину тупого угла, образованного ее разведенными в сторону бедрами. Судя по растущему напряжению под ней, эта нехитрая геометрия нравилась им обоим.
— Если решать мне, то я остаюсь, — сказала Майя, хотя и не приняла окончательного решения. — Но это сегодня. И еще… Я могу и передумать, понятно?
Саймон цокнул языком. Отсюда она не могла рассмотреть выражения его глаз, только почти фосфоресцирующую ухмылку.
— Сделай мне больно еще раз, детка, — попросил он, впиваясь пальцами в ее тело, недвусмысленно давая понять, что развивать мысль не стоит. — А потом я возьму тебя так нежно, как только смогу. Понятно?
— Нежно? — голос Майи был задумчивым, потому что из стимуляции ее медленно, но верно уводило в обещанную черноту ничем не приукрашенной реальности.
— Очень нежно, королевна… И очень медленно, — поймав ее расслабленную ладонь, Хеллстрем приложил ее к своей щеке. — Как только ты сделаешь то, о чем я прошу.
Растопырив пальцы, Майя накрыла ладонью его рот, чувствуя под кожей мягкую влажность улыбающихся губ с металлическим кольцом. Отголоски недавней боли в ее собственной голове напомнили Майе, чего он хочет.
Усмехнувшись, она немного поерзала, чувствуя, как интерес Саймона к происходящему растет. Вполне предсказуемо. Убрав руку, она чуть оттянула его нижнюю губу, обнажая десну. Сейчас он показался ей странно беззащитным, отчего желание приложить его съежилось до размеров горошины.
Нежность.
Нежности в ней было хоть отбавляй.
Склонившись к его лицу близко-близко, Майя в тысячный раз посмотрела в его протравленные кайфом голубые глаза.
— Знаешь… Я хотела бы приложить тебя от всей души. Ты заслуживаешь этого хотя бы потому, что пьешь джин в одно лицо, как последний мудак. Но я не могу, Саймон… Не сейчас, прости. Даже если ты ткнешь в меня членом, я почти уверена, что из меня потечет сироп. И, бог мой, это ужасно…
Он молча протянул ей бутылку — свободной рукой, — поскольку вторая его ладонь по-прежнему властно придерживала ее зад на удобном ему месте. Запрокинув голову, Майя сделала пару больших глотков, надеясь, что смолистая горечь разбудит в ней хоть немного злости. Но темный огонь сошел на нет чуть пониже гортани, оставляя все ту же легкую растерянность в мыслях и вполне осязаемое томление в теле. Несмотря на это, она не слишком грациозно слезла, чувствуя, как затекли колени и как ноет ушибленный бок. Перебравшись поближе к окну, фрекен Нордин обхватила коленки руками, подтягивая их к подбородку, закрываясь, пытаясь отгородиться.
— Ложись спать, истеричка, — повторил Саймон вполголоса. — Ебаная истеричка из Седермальма…
— Сказать, что не дает мне покоя?
— Член, который ты подняла, но теперь это только моя проблема?
— Германия и страны Бенилюкса…
— О, даже не начинай!
Она была бы рада, но ее уже понесло. Будто появившееся внутри тоскливое чувство внезапно окончившегося праздника пыталось найти выход.
— Хотя бы выслушай меня. Пожалуйста…
Вместо ответа Саймон просто накрыл глаза рукой, изобразив что-то вроде молчаливого протеста.
— Валяй, — согласился он с видимой неохотой минуты через три.
Судорожно выдохнув, она буквально чувствовала, что ее собственные эмоциональные краски сгустились до полной невозможности вдоха.
На что похожа истерика она уже примерно знала — на скудный выплеск желчи при рвоте. Паническая же атака явно смахивала на вязкие, почти не разбавленные водой чернила каракатицы — Майя почти рефлекторно тянулась к неясному свету, будто он мог как-то помочь ей продышаться. Чувствуя, как горло болезненно сжалось, она испугалась по-настоящему. Сердце ее рвануло, будто пришпоренное, отдаваясь в висках, наполняя их гулкой болью.
Саймон среагировал почти мгновенно — сгребая ее в охапку, он приложил узкое горлышко бутылки к ее губам заботливо, будто сосок материнской груди. Горечь джина была неотличима от горечи ее собственной загустевшей слюны. Но единственное лекарство, доступное Хеллстрему сейчас, сработало безотказно. Как и тепло его собственной голой груди.
— Тсс, детка. Просто глотай…
И он был в сотый раз прав, потому что упрямую дыхалку тут же расклинило: то ли от едкого можжевелового привкуса, то ли от его, Саймона, присутствия. Послушно поднимая подбородок все выше, Майя уперлась затылком в его плечо. Покончив с «микстурой», он отставил бутылку, приложившись к ее полураскрытым губам коротким, почти что диагностическим поцелуем. Обняв его за шею, она не отпустила его вот так, сразу, заставляя повторить, а потом продолжить и углубить…
Он почти лежал на ней, когда фрекен Нордин решилась заговорить снова.
— У тебя был кто-то там?
Фыркнув, Саймон зарылся лицом в ее волосы. От этого его голос звучал глухо.
— А у тебя был кто-то здесь?
— Месячные.
— Везет тебе. Я без выходных работаю, а профессионалок за «кто-то был» не считаю. Устроит такой ответ?
— Симме…
— Чего ты от меня хочешь, мать твою, а? — она боялась услышать в этом голосе злость, но слышала только усталость. Чувствуя, как дрожат от бессмысленного напряжения локти, на которые он опирался, девушка коснулась губами шершавой татуированной кожи на внутренней поверхности его руки. Еще и еще. — Майя…
— Ебаная истеричка из Седермальма, да… — запоздало согласилась она. — Прости меня.
— Кого бы я там ни пялил, сейчас я с тобой. Усвоила? Еще раз отмочишь что-то подобное — отправлю тебя домой без трусов. На метро, — он сказал это почти шепотом, почти нежно. Его пальцы скользнули по внутренней стороне ее бедра, едва касаясь кожи. Майя непроизвольно вздрогнула. — Эй… Впусти меня.
Сперва один палец, потом второй. Внутрь-наружу… Сопение Саймона у нее над ухом становилось все более отчетливым. Его колючий подбородок шершаво прошелся по шее девушки сверху вниз. Еще через мгновение Хеллстрем впился губами в тонкую кожу над ее ключицей — недостаточно сильно, чтобы оставить заметный след, но с немалым энтузиазмом.
Хлюпанье «сиропа» внизу ему явно нравилось.
Впуская его самого между коленок, Майя закрыла глаза. Перед ее внутренним взором вставали лица: сперва Петер — бледный и злой, как тогда, когда он наведался к ней в неурочный час, потом Олаф, сальные взгляды которого были неотъемлемой частью ее работы. Потом почему-то недавно уволенный Алекси — печальный финн с неуклюжим, хоть и беглым, шведским. Все они хотели ее, а брал сейчас Хеллстрем.
Когда он был таким, она умирала в лучшем из смыслов, — и ее собственные шаткие качели ощутимо зашкаливало в сторону жизни.
