Возвращение - Катишонок Елена
Алик безудержно радовался её дневным набегам, и такое счастье светилось в его глазах, что Ника чуть не забыла главную цель. Он упоённо хлюпал кофе, рассказывая о каком-то «чуваке» в их классе, который хвастался своими марками, так что теперь Алик тоже собирает марки, соседка с первого этажа подарила ему старые конверты, но марки там почти все одинаковые. «Мама писем не получает; а когда ты возьмёшь меня к Инке, я соскучился без Владика? Вовка болел ветрянкой, его не пускали гулять, и я… Нет, не заразился, просто во двор не ходил, чтобы ему не было обидно. Вчера дядя Витя с мамой снова поссорились…». Он ел бутерброд и тянул кофе, зажмуриваясь от удовольствия.
…Страшно подумать, сколько сахара в этой вязкой приторной массе под названием «кофе сгущённый с молоком» они в себя вливали, не задумываясь ни о «белой смерти», ни о кофеине. Хорошая формула была, напиток и насыщал и тонизировал.
Ох, как Алик не хотел, чтобы она уходила, как старался задержать! Кидался показывать свою «коллекцию» — коряво содранные с конвертов марки, каких пруд пруди в любом киоске; что-то искал в портфеле, распахивал книжный шкаф: я «Тома Сойера» прочитал! Ника слушала, не сводя глаз со второй полки. Вот он, А. Н. Островский, все шестнадцать одинаковых пограничников в выгоревшей зелёной форме, доблестно стерегущих её секрет. Они стояли ровно, как и полагается на страже, ни один не сдвинут. «Алька, подожди…» — и выхватывала том за томом, пока не обнажилась деревянная задняя стенка — пустая. В отчаянье сняла Лескова, Диккенса, надеясь на чудо, но что-то подсказывало: чуда ждать нечего. Где?! Через несколько минут книги стояли на месте, Ника безнадёжно пялилась на стеклянную дверцу.
— Ты тетрадку ищешь, синюю такую? Сейчас! — и кинулся в соседнюю комнату. Стукнул ящик, и счастливый запыхавшийся брат протянул дневник.
…который перестал им быть, умер, оскорблённый прикосновением родной безжалостной руки. Так неразборчивый вор взламывает украденную шкатулку в надежде разбогатеть, а внутри обнаруживает пустой флакончик из-под духов, две потускневших монетки да брошку со сломанным замком.
— Мама смеялась.
Братишка топтался рядом, заглядывал в глаза. Только не хватало при нём зареветь.
— Пока, Ватсон! И не говори ей ничего, ладно?
Она избавилась от бывшего дневника, не доходя до тёткиного дома. На пустой и мокрой детской площадке остервенело растерзала тетрадку — вот почему она называется «общей»: читай кто хочет, — методично и зло разорвала на мелкие клочки. Капли бесшумно падали на бумагу — дождь, самый нужный сейчас холодный дождь остужал пылающее лицо. Разбухшие влажные останки с расплывающимися чернилами липли к решётке дренажного стока, не хотели падать в черноту.
Встречные прохожие смотрели под ноги, обходили лужи. Никто не обращал внимания на её мокрое лицо и руки в чернильных пятнах.
С тех пор она дневников не вела.
Еженедельники помогали в организации дел: планы лекций, расписание, напоминания о звонках, — однако не имели ничего общего с той синей «общей» тетрадью; так успешные наследники избегают неудачливого родственника.
— Нашла куда прятать, — Инка хмыкнула, — твоя мамаша ведь книжки читает. Я свой держу в сарае за дровами. Мои в тетрадки не лезут, а вдруг соседки? Всё время к бабке приходят: погадай да погадай.
Помолчав, осторожно спросила:
— Она всегда была… такая?
Ника пожала плечами. Трудней всего ответить на простой вопрос. «Такая» вмещало многое: привычное враньё, злые слова, тетрадку.
Но была же мама — не мать, не она, не maman — любимая мама на Второй Вагонной.
Мама, называвшая её «горе моё луковое»; мама которую Ника нетерпеливо ждала — в садике, в больнице. Мама, самая любимая на свете, сейчас придёт! Отчего так сильно щемит душу детская тоска ожидания?.. Взрослая жизнь развеивает многие мифы — дошла очередь и до рассказа матери, как она везла бульон, а в больнице его украли; сюжет она сочинила на месте, как всегда легко, правдоподобно и бездумно лепила свою ложь. И вполне возможно, что раньше Лидия представила себя на минуту воспитательницей в белом халате в атмосфере детского сада, среди стука посуды, ребячьих голосов, душного запаха молочного супа, разбросанных игрушек… Она в несколько минут прожила эту мнимую жизнь и, подняв воротник, легко и решительно вышла из неё, оставив за дверью дочку, стоявшую у кабинета заведующей.
И было путешествие вдвоём — удивительное, многообещающее.
После седьмого класса мама устроила её на работу в своё КБ: «Нечего балду гонять!» Работа была самая настоящая, дважды в неделю Вероника Подгурская получала в кассе зарплату. Должность официально называлась «помощник делопроизводителя», что мать объяснила проще: «стой здесь, иди туда». Ника сортировала почту, разносила конверты по этажам, заваривала чай, при необходимости замещала курьера, бегала в магазин за папиросами и выполняла строгий наказ не попадаться начальнику на глаза. Что не составляло труда — тот сидел в кабинете за дверью, обитой пухлой кожей. Иногда мать просила подержать дверь, чтобы не расплескался чай на подносе, и Ника видела сидевшего за письменным столом толстого дядьку. Лоб тяжёлой кручей нависал над веками, под глазами набухли мешки; гладко выбритое лицо стекало на воротник тяжёлыми складками. Он брал стакан, и Ника тихо закрывала дверь.
…Как удивительно скорость воспоминаний соотносится с реальным временем: в какие-то двадцать истекших минут улеглись события нескольких лет.
Бокалы?! Проверила сумку: целёхоньки.
Обязанности помощника делопроизводителя кончились десятого августа а на следующий день они с мамой сели в поезд.
Отец (в то время числившийся в этом качестве) скептически поднял брови: «Куда, интересно?» Ходил, приговаривая: «Одесса-мама, Ростов-папа». Ростов не входил в планы путешествия — маме хотелось на Чёрное море, в Одессу.
— Кому Ужгород, кому Одесса…
— У меня работа!
— А у меня с Вероникой отпуск. Имеет право ребёнок отдохнуть, если всё лето вкалывал?
— Во-первых, её можно отправить в лагерь…
— …ага, к шапочному разбору, в середине августа…
— …во-вторых — и не перебивай, пожалуйста, — во-вторых, почему Одесса? Не Москва, не Ленинград…
— Потому что ни в Москве ни в Ленинграде нет южного тепла. Моря тоже нет.
— Море здесь, практически за углом…
— И юг тоже?.. Прямо за углом?
— А ребёнок? — отец кивнул на Алика. — С кем его?
Мать изумлённо подняла глаза:
— С тобой. Отец ты или не отец? Сколько он тебя видит?.. И не морочь мне голову, Серёжа, дай спокойно собраться.
— Но если меня пошлют в командировку?
— …то ты пошлёшь их!..
— Я серьёзно. Ты отдаёшь себе отчёт, что…
— Пошлют кого-то другого.
Диалог, длинный и внешне спокойный, вёлся не в кабинете, а в большой комнате, где по капризу памяти сейчас оказалась Ника, застывшая над раскрытой сумкой во франкфуртском отеле. Память обладает другим исчислением времени, в соответствии с законами которого сжимает и растягивает минувшее от крохотного снимка в паспорте до многоцветного подробного сериала. Разговор вёлся спокойно, но дети чувствовали мощное внутреннее напряжение, как рептилии чувствуют сейсмическую активность.
Много позднее Вероника поняла, что прекрасно выдержанное спокойствие — это бунт Лидии против частых отъездов мужа. Держалась она артистично; но почему так тревожно посматривал на неё сынишка, ведь он оставался с любимым папой, а море, пусть и не Чёрное, действительно близко.
В разное время память крутит перед внутренним взглядом калейдоскоп, и всякий раз из лоскутков старья, обрывков писем, интонаций, реплик и разбитых черепков складывается картинка, не похожая на предыдущую. В той, предыдущей, не было слышно досады или отчаяния — они прятались за ровным голосом.
Алик остался с папой. Ну и пусть его не берут в Одессу, зато его ждёт «настоящая мужская жизнь», как обещал отец.
Ника чуть не прыгала от счастья: мама хотела, чтобы она, её дочка, отдохнула на Чёрном море. Растрогало слово «ребёнок», хотя Ника давно считала себя взрослой, вот ведь и работала по-настоящему. Пришлось удлинить прошлогодний сарафанчик.
