Возвращение - Катишонок Елена
…Не забыл. Первую женщину, как и первый стакан вина, первый косяк и первую «вмазку», не забывают. Однако вспоминал нечасто — мучил стыд: сосредоточившись на своих ощущениях, он не интересовался, что чувствует она сама, хотя его жадный торопливый напор вряд ли дарил ей неземное блаженство. Ob-La-Di, Ob-La-Da — обладай, обладай… Он не обладал — хватал и хапал, давясь. Она спросила тогда, в первый раз: «Тебе хорошо было?», в то время как самой было плохо от боли, от его неуклюжести. Мальчишка, возомнивший себя мужчиной, а на самом деле — сопляк, смаркач; он ужасался убогому, уродливому белью, но ничего не понимал в близости, в Зоиных ожиданиях и девчоночьем страхе. Да много ли он знал о ней самой? Провожал её домой, на окраину города, где вечерами лучше не ходить в одиночку. Зоя рассказывала, что жила с мамой в коммунальной квартире; училась в техникуме на бухгалтера или что-то в этом роде. Слушал вполуха — дико хотел спать, — и так и не узнал, каким ветром её занесло в Старый парк, к хиппующим подросткам, что заставило надеть на пухлое запястье перекрученную фенечку? Почему, наконец, она прилепилась к нему — и поверила, и пошла с ним в чужую квартиру? И ведь оказалась права со своей неуклюжей фразой: тебе всё равно до меня, права, хоть и растрогалась от сентиментального стишка.
— С тебя бутылка, — Жорка был деловит. — Кому афинские ночи, а кому пылесосить. Эндрю терпеть не может бардак. И Влад, собака, должен мне деньги — и пропал.
Чёртовы деньги, самое уязвимое место. Просить у матери бессмысленно — вся в мебельных долгах. Иногда везло стрельнуть у
Ники трёшку или пятёрку, но это была капля в море. Жорка добывал «травку», покупал вино — в те времена дешёвое болгарское сухое стояло в любом магазине. В Старом парке бутылка шла по кругу чаще, чем марихуана. Жорке всегда хватало на карманные расходы, но постоянно быть прихлебателем Алику претило. Несколько раз он «терял» проездной и брал у матери деньги на новый, как-то заныкал сдачу из магазина и мучился стыдом. А денег всё равно не хватало.
Зимой в Старом парке стало малолюдно, встретить Зою не грозило: вместо знакомой компании ровно двигались женщины с колясками, за ними по снегу вились переплетающиеся змеи следов от колёс.
С исчезновением гитариста размылась, улетела мечта о гитаре. Дома на полках стояли альбомы с репродукциями. Листая Рубенса, Алик то и дело возвращался к «Данае», помня своё единоборство с Зоиным лифчиком, и хоть браслет на руке Данаи не походил на фенечку, мнилась перекрученная цветная косичка. В первой попавшейся тетрадке попробовал воспроизвести линию, и то ли мастерство великого голландца, то ли собственное воображение помогли, но результатом остался доволен.
Он и на уроках рисовал тот же знакомый изгиб бедра, округлое плечо, но хотя глаза и руки знали щедрое девичье тело наизусть, линия оставалась плоской, беспомощной, или пучилась увенчанной соскам́ и синусоидой. Почему, недоумевал он, я же вижу, вижу отчётливо? Почему видение не доходит до руки?.. Недавно они с Жоркой голых баб смотрели, у его отчима куча альбомов по искусству. Там одетые тоже были, тех пролистывали. Жорка захлёбывался: Гойя… Даная Рембрандта… Саския, глянь… Алика бросило в жар от «Данаи». Просто лежит. Эта не будет упихивать трусы под подушку. Рубенс, завопил Жорка, лови кайф! От «Данаи» п пришлось оторваться, но Алик не пожалел.
Блондинка, груди круглые, тесно рядышком торчат. Она вроде ждёт кого-то? Сзади негритёнок лопочет, а блондинка нисколько не стесняется. Жорка мешал: он считал, сколько раз этот Рубенс свою Саскию писал. Набил руку конечно. К тому же нормально рисовал, кистями, мольберт там… А у него шариковая ручка, и та синими соплями наследила.
Целый урок писали контрольную. Непонятные до осоловения задачи пестрели завораживающими загадочными словами. Тангенс и котангенс — удар по струнам, гитарный аккорд; синус и косинус — не то сиамские близнецы, не то двоюродные братья: синус заносчив и высокомерен, косинус носит очки, он косит. Сосед по парте почти заполнил листок, но не спишешь — у него другой вариант. Алику нравилась женственная бета. Две задачи не решил, да и не пытался; третья была как две капли воды похожа на соседову. С облегчением списал, вырвал из тетради листок и сдал одновременно со звонком.
И скоро мать вызвали в школу. Классная позвонила по телефону, и мать, как назло, сняла трубку. Ничего не сказала, но на следующий день вернулась из школы в состоянии весёлого бешенства.
— Балбес! Ёлупень, олух царя небесного!
Самым обидным был непонятный «ёлупень». Алик набычился.
— Дармоед, только штаны просиживаешь!
И швырнула нерешённую контрольную с яркой двойкой. Листок вяло спланировал на стол обратной стороной, явив неприличную синусоиду.
Волна жара зажгла лицо, стучала в уши, но злые слова всё равно пробивались.
…бьюсь за каждую копейку, во всём себе отказываю, только чтоб ему…
…в армии будешь сортиры чистить зубной щёткой…
…ёлуп, чтоб тебя! Программы шестого класса не знаешь, а туда же — о бабах думаешь!
И не только думаю, мысленно поправил
Алик.
…а кончишь, как твой отец! — или сдохнешь под забором. Я не намерена из-за твоих двоек дерьмо хлебать, я сама буду проверять твои уроки!
Вдруг она выдохлась и закурила. Помолчав, добавила совсем другим голосом:
— Сначала один из меня верёвки вил, теперь другой. Как же мне всё надоело…
Навалился дикий страх: опять, опять она… Что если завтра он придёт домой, а тут смертный холод и распахнуты окна, как тогда, и диван тот же, зачем она держит эту рухлядь, сама говорила: всё выкинуть, а диван оставила. Чтобы сын не забыл.
Он и не забыл её первую смерть — к счастью, она не состоялась, оказалась ненастоящей, — но разве знал девятилетний шкет, что это понарошку? С того дня страх его не отпускал и скручивал слепой паникой, стоило матери намекнуть на свой возраст или пожаловаться. В тот вечер толчком стала фраза «как мне всё надоело». Пальцы Алика подрагивали, сейчас бы сигарету, пачка лежала на столе — протяни руку и…
Пачка осталась на кухне, справа от раковины. Восемнадцать шагов, иногда девятнадцать или двадцать — ухватить табуретку за прорезь в сиденье, сесть прочно, по центру, чтобы не грохнуться: много раз он убеждался, каким враждебно твёрдым делается пол, если падаешь. Прочная старая табуретка ни разу не подводила, не то что стулья — те так и норовили поставить подножку. Алик давно выгнал их костлявое стадо в другую комнату, куда не заходил, они там и поныне громоздятся друг на друге, как насекомые в вечном совокуплении. Да, табуретка надёжная. Можно закурить.
А слово ёлупень он разгадал: еловый пень а что ж ещё?
21
За короткое время чужая комната стала привычной, не спешит отпускать и ластится, как подобранная на помойке кошка, разомлевшая от тепла. Куртка прильнула к спинке кресла. Пижама зарылась в одеяло, рукав обнимает подушку; носки мимикрируют — сливаются с ковром, и только кроссовки наготове: вот-вот пружинисто оттолкнутся от пола и двинутся в путь. И хотя торопиться некуда (часы показывали половину пятого), лучше быть готовой, чтобы не метаться в спешке.
Лёгкая швейцарская сумка, дочкин подарок, обладала множеством карманов и потайных отделений, широкий ремень не оттягивал плечо. Ничего общего со старым рюкзаком, в который семнадцатилетняя Ника торопливо совала вещи, но именно он вставал перед глазами при любых сборах. Рюкзак жил ещё долго, съездил с ней на Урал, но до Урала оставалось лет пять-шесть, а в первый вечер у тётки Ника перетряхивала его снова и снова, но главное так и не нашла. Всего-то и нужно было залезть в книжный шкаф и завести руку за скучный многотомник Островского — никто не читал его пьес и потому не догадывался, что в тылу знаменитого драматурга прятался её дневник — не школьный, личный.
Идея завести дневник принадлежала Инке и оказалась заразной. У Ники скоро выработалась привычка записывать не только события, которых было раз-два и обчёлся, но и собственные наивные мысли, впечатления о фильмах и прочитанных книгах. И кабы только это!.. Сюда Ника вклеила записку от Кристапа, подписанную одной буквой К., клочок влажной бумаги в клеточку — приглашение завтра кататься. На следующий день резко потеплело, каток растаял, и Ника боялась: не придёт, однако Кристап ждал её у входа на пустой каток а следующие два часа они сидели на скамейке, разделённые бесполезными коньками, как обоюдоострым мечом, и болтали ни о чём. Она описала в дневнике зимние прогулки по выпавшему скрипящему снегу, где в каждом шаге слышалось имя: Кристап, скрип-скрип, Крис-тап, скрип-скрип, его рассказы — о музыкальной школе, об осенних поездках всей семьёй на хутор за яблоками, о лыжном кроссе. Написала про тёмно-голубые глаза, таких она не видела ни у кого. Дневник схоронила, как сердце Кощея, в шкафу, за шеренгой тусклозелёных книг, из которых она потревожила типографский сон одного-единственного тома, с пьесой «Гроза», про луч света в тёмном царстве. Вряд ли матери скоро понадобится Островский.
