Стокгольмский синдром - Гор Стэсс
— Просто скажи: «Да, Симме».
— Да, Симме, — послушно повторила Майя.
Видя его розоватые от бессонницы белки, на фоне которых цвет глаз казался даже ярче, чем есть, она чувствовала все ту же удушающую, никому не нужную нежность к этому взрослому мальчику.
— Всякий раз понять не могу, как у тебя это получается, — хрипло произнес Саймон, склоняясь ниже, щекотно цепляя ее щеку концами пахнущих табачным дымом волос. — Быть такой неебически резкой и покорной одновременно. Смесь говенная: с такими вводными ты плохо закончишь. Но меня тупо забирает от одной мысли о том, чтобы сломать тебя снова. И снова… И видеть, что тебе это в кайф.
— Ты хочешь всего и сразу.
— Всегда, — склонив голову на бок, Хеллстрем улыбнулся. — Заебато, правда? Пей пиво, детка. Я специально взял темное, как ты любишь.
В стакане плескалось темное пиво из рода портеров с одуряющим запахом. В нем явственно читались нотки чего-то запретно алкогольного, вроде портвейна. Вспомнив именной коктейль Саймона, Майя поежилась. А он сам просто сел рядом, роняя голову ей на плечо.
Этот побитый жизнью лоб был слишком горячим. Снова.
— Спасибо, — она и сама не знала, за что благодарит сейчас: за пиво, за неослабевающий, так и прущий из штанов интерес или за то, что его горячее дыхание до мурашек полоснуло ей шею. А потом был только голос — почти севший, будто совсем пропитый-прокуренный:
— Ага… От тебя мылом пахнет. Вкусно.
— Ты есть хочешь?
— Хочу…
— Симме…
— Потом, ладно?
— Устал?
— Да пиздец…
— Чем ты в самолете занимался? — сладковатое послевкусие темного разливалось по гортани вниз, а твердые ладони Саймона уже забирались под ее свитер.
— Звучит неправдоподобно, но творчеством.
— Шутишь? — Майя ожидала ответа в стиле: «ебал стюардесс». Недоумение было дерзким, но усталость брала свое: Хеллстрем только беззлобно фыркнул, слегка прикусывая ее шею ближе к плечу.
— Конечно… Две мои основные функции тебе прекрасно известны и понятны: хамить и ебаться. Певец я, конечно же, тоже так себе… Я ж даже читать-писать не умею, хуле. Ты действительно так думаешь?
— Прекрати, пожалуйста. Я так не думаю.
— Пей пиво. И пошли спать…
— Спать?
— Прости, трахнуть тебя прямо сейчас у меня не получится. Хочу, но не могу. Очень хочу, да, но…
— Симме!
— Твой Симме — мудак, я знаю. Накажешь его потом за это, если захочешь.
— Ты это серьезно?
— Серьезнее, чем ты думаешь. Но пока что все, что я могу — сопеть в две дырки, держась за твой роскошный зад, Майя Нордин. Помолись, чтобы мой мозг не вскипел, ладно?
Саймон говорил одно, а делал другое, утюжа кожу Майи сухим огнем своих ладоней. Она чувствовала себя такой плохой девочкой… Ее молитвам — о чем бы они ни были, да хоть о голодающих в Африке детях пустыни — не суждено было пробиться сквозь кожуру мироздания. Все ее мысли роились где-то внизу, мгновенно увязая в воспоминаниях и ощущениях, переходящих в навязчивую влажность фантазий.
Постель сильно пахла ладаном и немного — пылью. Уворачиваясь от свербящего запаха, Майя спрятала лицо куда-то в подмышку Саймона, позволяя ему сгребать ее в охапку, прижимая так тесно, что не слишком получалось дышать.
— Я соскучился, — признался он одной из подушек, окончательно проваливаясь в тягостный сон. «Пускай он проснется. Пожалуйста», — взмолилась фрекен Нордин, стараясь не вслушиваться в плотно сбитый ритм его дыхания, прежде чем ее собственная бессонница решила заплатить по счетам бесконечной вчерашней ночи.
Вдох, выдох… Вдох. Выдох. Вдох… Выдох. Вдох…
Ей снились дети, голуби, осколки стекла и окровавленная электродрель.
Саймон проснулся первым от чувства мучительной жажды и не менее выраженного желания отлить. Аккуратно стряхнув с плеча спящую и непривычно для этого дела одетую Майю, он встал, распрямляя затекшую спину. Он хотел было разбудить девушку, но напряжение в паху достигло предела. Спустя пару минут Симме Хеллстрем уже склонился над белым другом, вдумчиво изучая тугую струю, мелодично бьющую в гладкий свод санфаянса.
Вторым пунктом его внутреннего беспокойства был блокнот с записями, которые он действительно сделал на борту лайнера, пока сидевший рядом гитарист резался в карманный X-box. Пара смятых листков отправилась в карман для прессы за неимением помойки, прежде чем Микаэль Полссон заметил явно творческую активность коллеги. «Какого черта ты делаешь, Симме?», — без обиняков поинтересовался он, засовывая свой длинный нос в чужой вопрос. Как, собственно, и всегда. «Пишу песню, Микке», — сообщил Саймон, смутно припоминая, что работают они в соавторстве. «Для Rush of Terror?», — смазливая носатая морда кривила губы в глумливой ухмылке. «Нет, блядь. Для Roxette!», — огрызнулся Хеллстрем максимально беззлобно, ухмыляясь в ответ.
Песня.
Или песни.
Теперь он точно знал, что ему придется что-то решать с этими обрывками текстов и парой мотивчиков, въевшихся в память.
Это знание угнетало и заводило одновременно.
Покончив с вечерним туалетом, Саймон посмотрел на собственное отражение в зеркале, потирая поросшую легкой щетиной впалую щеку. Кажется, голод проступил уже в самом его лице, жестко очерчивая высокие скулы и твердый массив упрямого подбородка внизу. Ухмыльнувшись — на этот раз самому себе, — он повернулся в профиль, а потом снова в анфас, будто оценивая собственную внешность. Грешнику было насрать на то, как он выглядит: иногда этот парень по ту сторону зеркального стекла казался ему угрюмым чужаком в странной одежде. Впечатление было настолько сильным, что хотелось врезать, пусть и раскровенив руку. Возможно, это были всего лишь первые ласточки паранойи на фоне химии.
Кто знает?
Хотелось ли ему продолжения гастрольного трипа? Чтобы завалиться куда-то в бар, в составе большой разношерстной компании. И пусть Микаэль откажется и сидит дома — всегда можно взять с собой Ларса. С ним весело. С ним всегда можно снять одну шлюху на двоих, чтобы добавить ночи огня. И пока она будет отсасывать им обоим по-очереди, Ларс будет строчить посты в твиттер, написывая о нежной любви к очередной своей модели с невнятным лицом. О том, что в его смартфоне фото трогательных мышат спокойно соседствуют со снимками таких вот спонтанных камшотов, знал не только Саймон.
И да, и нет.
Основную причину того, почему «нет», он пока что оставил досыпать в спальне.
В поисках того, чем бы промочить горло, он вышел на кухню. Первый попавшийся ему стакан был настолько залапан, что он с трудом сдержал омерзение.
— Какие тебе рыбки, Трине? Засранка ты ебаная…
