Другая ветвь - Вун-Сун Еспер
Ингеборг чувствует его ногти кожей головы. Он тянет ее к себе, целует сначала одно ее веко, а потом другое.
Мысли мечутся.
Он хочет сказать, чтобы я держала глаза закрытыми? Быть свободным — значит не видеть, не слышать, не думать? Он хочет освободить меня?
Она чувствует его залах: пахнет цветами и сорными травами, как на обочине.
Лодка под ней слегка качается, она держится обеими ру ками за борта.
Что бы ни случилось, я открою глаза потом. Если я ничего не видела, значит того, что сейчас происходит, никогда и не было. Разве эта мысль не доказывает, что внутри меня живет ребенок — противоположность взрослого?
Ингеборг поворачивается, позволяя ему расстегнуть свое платье. Она чувствует прикосновение его пальцев, словно легкие щипки вдоль позвоночника. Она не помнит, когда в последний раз кто-то застегивал или расстегивал ее платье. Много лет назад она научилась делать это сама, чтобы не просить сестер о помощи. Научилась не сразу, но теперь в темноте своей комнаты под крышей справляется одной рукой — быстро расстегивает-застегивает весь ряд пуговок. На ум приходит лодочник с единственной здоровой рукой. Сидит ли он сейчас дома со свой семьей, ужиная свининой, или завис в кабаке, где пьет шнапс, а может мэлкетодди — шнапс, размешанный в горячем молоке? Помнит ли он о ней? Знает ли он одну простую истину: у человека всегда есть два пути? Есть выбор.
Тело пронизывает волна возбуждения, такого острого, что к горлу подступает тошнота, и ей приходится открыть глаза, чтобы сориентироваться. Она различает очертания Копенгагена за чернильно-черным массивом ближних к озеру домов. Серые башни и шпили светлеют на фоне иссиня-черного неба. Видно, как катятся дрожки, должно быть, по Остер Сегаде. Смотрит ли на озеро тот, кто едет в них? Видит ли лодку? Видит ли их?
Она чувствует, как Сань гладит ее плечи. Спущенное платье лежит у нее на коленях. Вместе с нижней рубашкой, Ингеборг снова закрывает глаза и поворачивается к нему.
Она чувствует его ладонь пониже спины, он подтягивает ее к себе. Этот запах… От него пахнет полевыми травами и еще чем-то сладким. И солнцем. Когда он наклоняется и целует ее грудь, она на мгновение напрягается всем телом от шеи до пяток и чуть не испускает крик: что-то пушистое касается ее бока, будто в лодку пробралась крыса. Но тут она понимает, что это качается его косичка, задевая ее ребра. Она не может решить, стоит ли трогать косичку. Ее сознание больше занято другим: репликой Эдварда о том, что китайцы — гермафродиты, и замечанием покупательницы, что у китайских мужчин все очень большое там, внизу.
Ингеборг чувствует горячее дыхание китайца. Его поцелуи, сначала между ее грудей, поднимаются выше, к горлу. Губы скользят вдоль скулы к мочке уха, и она чувствует растущее нетерпение: хочется засунуть руку под его халат, чтобы наконец обрести ясность. Сделать это или нет? Тоже выбор.
Шеей она чувствует жесткие доски днища. Неудобно, даже больно, но она этому только рада. Этой боли она доверяет — с ней получается сохранить ощущение своего тела. Она могла бы подложить руки под голову, но вместо этого хватается за борта над головой.
Когда он входит в нее, Ингеборг распахивает глаза. Она видит его лицо, обрамленное небом Копенгагена, видит свет в его глазах. Мгновение она лежит тихо, потом слышит всхлип, и все ее внимание фокусируется на том, что происходит внизу. Противоположность радости — боль. Но в то же время они — единое целое.
«Уже все?» — думает она. И то же самое мгновение он приподнимается над ней на вытянутых руках и в несколько рывков входит глубже. Она отмечает, что между чувствительным местом в неудобно изогнутой шее и ее пахом образуется связь, словно натянутая струна, по которой ударяют снова и снова. Челюсти болят — так крепко она стискивает зубы, но она спокойна, потому что знает: это может продолжаться снова и снова. Знает она и то, что будет мгновением после. И ей хочется растянуть время.
Уже потом, когда они лежат на дне лодки, Ингеборг замечает, что ее левая нога мокрая вплоть до икры. Голова лежит на его голой груди, кость его грудины давит ей на череп. Он говорит что-то. Ей странным образом все равно: вовсе не обязательно знать, что именно он скажет. Она как будто со стороны наблюдает за своей отстраненной близостью к нему.
«Быть может, он имеет в виду противоположное тому, что имею в виду я? И что с того? В конце концов, насколько это важно?» Его речь — словно уютный шелест дождя по крыше, когда знаешь, что тебе никуда не надо идти.
И тут Ингеборг приходит к пониманию самой большой противоположности, с которой она когда-либо сталкивалась. Ей полагалось бы быть до смерти напуганной, но она никогда не была спокойнее, чем сейчас.
27
Сань просыпается в покачивающейся лодке и смотрит на беззвездное туманное небо. Он пробует улыбнуться, но чувствует тупую боль в лице. Поднимает руку, чтобы коснуться ее, но пальцы натыкаются только на неровную кучку одежды. Нащупывает жесткие доски днища через ткань и понимает, что одежда — его собственная. «Она ушла», — думает он. Но в то же время он уверен, что всего секунду назад лежал в блаженном полусне и слышал ее ровное дыхание. Сань все еще чувствует влажное тепло на левой щеке. Напрягает слух, и до него доносится шипение, смешанное с набирающим силу стуком, от которого он в панике цепенеет. Гремучая змея… Должно быть, она находится в нескольких дюймах от его правой ступни, но потом приходит уверенность, что змея поднимается для атаки прямо над его головой. Она что, не одна? Сколько их, не так важно, но у него сжимается сердце, когда он начинает думать о том, кто мог подложить змей в лодку.
Сань моргает, и ему кажется, будто внутренняя сторона век горит. Перед глазами мелькает Ингеборг в атласной, расшитой золотом мантии, с распущенными волосами. Вокруг ее гневного лица образуется сияющий нимб. В тенях на заднем плане согнулись в поклоне несколько слуг, но при звуке ее хохота они поднимают головы. Это не слуги — это его отец и Чэнь. Стоят и смотрят, ничего не предпринимая. Ингеборг — богиня мести. Вдруг все ее тело начинает страшно сотрясаться, ноги дрожат, бедра разворачиваются, плечи распрямляются, жилы на шее напрягаются. Она открывает рот, и из него, из ее глаз и ушей вываливаются клубки змей.
Он пробует пошевелиться и чувствует, как сильно затекла шея, когда поворачивает голову. Змея быстра, и он не успевает увернуться. В груди, там, где она намертво вцепилась своими зубами, нарастает давление. Он пытается схватить ее, но натыкается на собственную грудину и ребра. Пальцы скользят по влажной коже. Он видит перед собой сероватый мерцающий четырехугольник. Он умирает, а четырехугольник — это дверь по ту сторону. Но тут он понимает, что это не дверь, а окно. А вокруг окна постепенно проявляются очертания комнаты. Он чувствует близость стен, угадывает потолок над собой. Кончики пальцев ощупывают пол. И замирают, наткнувшись на змеиную кожу. Змея не движется. Ее кости отчетливо проступают сквозь кожу. Да нет же, это рулон с его писчими принадлежностями. В домике нет никаких змей. Вокруг матраса, на котором он лежит, прорисовывается привычный мир. То, что он слышит, — его же хриплое дыхание и клацанье зубов. У него жар. Его привезли из Китая, чтобы сделать живым экспонатом. Вот почему он здесь. В Копенгагене. В Тиволи. В Китайском городке.
— Ингеборг, — говорит он, пробуя голос.
Сань уверен, что произносит имя громко, но стышит только тихое, невнятное бормотание.
В горячечном бреду он видит напоминающий тролля силуэт, сидящий перед ним на корточках, а дальше, за ним — поверхность голубоватых тонов, похожая на парящее в воздухе зеркало.
Сань сверлит взглядом странный предмет, пока не понимает, что это столик, за которым он сидит ежедневно. Кажется, он не настолько болен, чтобы перестать чувствовать стыд. В ушах гремит эхо смеха, пальцы посетителей городка снова направлены на него, словно стрелы.
